Во времена раннего Средневековья на верхней Чепце существовала поломская культура (V–IX вв.), памятники которой сосредоточены на правом берегу верхнего течения Чепцы вплоть до современного г. Глазова.
Могильники и клады содержат большое количество персидских и арабских монет, изделий из серебра и женских украшений из стран Ближнего Востока и Персидского залива. С другой стороны, гривны (шейные украшения) так называемого «глазовского типа» были найдены на территории Финляндии и на Балтике. Всё это говорит о вовлечённости в широкую мировую торговлю носителей поломской культуры.
В X в. на месте поломской культуры возникает преемственная чепецкая культура, которая просуществовала до XIII в. Её территория шире поломской: на юг, занимая многие левые притоки Чепцы, и на запад – вниз по течению Чепцы до станции Яр.
Крупнейшим памятником чепецкой культуры является Солдырское I городище, которое в популярной литературе называется Иднакаром. На его базе действует музей-заповедник «Иднакар». Ведущие археологи Удмуртии полагают, что «городище Иднакар являлось ремесленным, торговым, культовым и административным центром северных удмуртов…» [1, с. 146] (курсив мой. – С. У.).
Тайны священных рощ
Более осторожно о связи поломской и чепецкой культур с удмуртами говорит археолог Р. Д. Голдина, автор монографии по этногенезу удмуртского народа [10]. Поломско-чепецкая группа памятников охарактеризована Голдиной только как «имеющая отношение к этнической истории удмуртского народа» [10, с. 333]. По её мнению, основным районом обитания в Средневековье будущих северных удмуртов было среднее течение р. Вятки [там же, с. 392 и др.].
Нет смысла перечислять все работы, касающиеся этногенеза (происхождения) удмуртов. В подавляющем их числе среди основных территорий этногенеза названы Вятка и/или Чепца. Об альтернативных гипотезах будет сказано ниже.
Коренное население средней Вятки
В краеведческой и исторической литературе Хлынова-Вятки-Кирова считается непреложным фактом, что до начала русской колонизации коренным населением среднего течения Вятки (то есть местности, где впоследствии образовались пять вятских городов: Шестаков, Слободской, Хлынов, Орлов и Котельнич, также находится в устье Чепцы) были удмурты (вотяки).
Начало этому мнению положил хлыновский дьячок Семён Попов, написавший в начале XVIII в. в жанре сказания «Повесть о стране Вятской» [25; о ней – 36; в переложении на современный язык – 26]. Правда, в списках «Повести» говорится об отяках или остяках, но современные интерпретаторы, видимо, справедливо отождествляют этот этноним с вотяками, то есть удмуртами.
Кроме того, С. Ф. Попов упоминает как коренной этнос, населявший «Болванский городок» (Никульчинское городище), наряду с отяками чудь. Но, поскольку отождествить чудь с современными этносами не удаётся, в исторической литературе второй половины XX в. упоминание о чуди прекращается.
Я не буду перечислять все последующие работы, в которых коренным населением средней Вятки называются удмурты. Назову лишь труды «главного историографа» Кирова проф. А. В. Эммаусского [напр.: 51, с. 12]. Основной текст одной из последних крупных краеведческих работ [8, с. 11] так и начинается: «В эпоху Древней Руси IX–XII веков бассейн реки Вятки населяли племена древних удмуртов».
Ватка но калмез (Вятка и Кильмезь)
Вплоть до недавнего времени многие удмурты помнили о своей принадлежности к определённым родам и причисляли себя к одному из «племенных» объединений: ватка или калмез.
Более ста лет существует версия, что название реки Вятки (по-удмуртски Ваткаили Ватка-кам) происходит от удмуртского этнонима ватка. Сейчас этой версии придерживается в том числе известный исследователь удмуртской топонимии и антропонимии М. Г. Атаманов [см., напр.: 2, с. 209]. А от этнонима калмез, по его мнению, происходит название реки Кильмезь (удм. Калмез-шур), левого притока Вятки [о его версии происхождения слова калмез см. 3, с. 190].
Но в настоящее время наиболее авторитетные ижевские учёные придерживаются противоположной точки зрения: объединения ватка и калмез имели территориальный характер, и их названия образованы от имён соответствующих рек – Вятки и Кильмези [см.: 7, с. 38; 47, 23].
Собственно, так считали и сами удмурты, во всяком случае, в отношении названия калмез. Это было отмечено ещё в начале XVIII в. немецким учёным и путешественником Д. Г. Мессершмидтом, проезжавшим по удмуртским поселениям вдоль Чепцы [21, с. 37]. По словам местных удмуртов, пишет он в дневнике, «мурды» около Казани называют себя Kalmes-Murd по названию реки Калмез (von eine flusse Kalmess).
Топонимика и этническая история
Археологические памятники не говорят, если их создатели не оставили в земле письменных источников. Но язык является одним из важнейших признаков этноса (племени, народа, нации). Поэтому привязка археологических культур к конкретным этносам или языковым группам и семьям требует большой осторожности и одними археологическими методами не решаема.
Топонимика (наука о географических названиях) может иногда помочь в изучении этнической истории. Особо ценны в этом отношении названия крупных и средних рек, которые сохраняются многие века, а то и тысячелетия.
Например, лингвист с мировым именем Е. А. Хелимский прослеживал пути миграции самодийских народов по отражению в их языках названия реки Енисей [43]. Попробуем и мы пойти подобным путём, чтобы решить для начала хотя бы частную задачу. Нас будут интересовать названия рек Вятка и Чепца.
Вятка и Ватка
Для лингвистов уже совершенно ясно, что русское название р. Вятки не могло произойти ни от удмуртского «Ватка», ни от какого-либо другого финноугорского слова. Дело в том, что в финноугорских языках нет мягкого в(в’), а русское в (как и большинство других согласных) перед а никогда не подвергается палатализации (не смягчается). То есть удмуртское слово ватка (если бы оно было заимствовано русскими) так и звучало бы на русском ватка, как, например, слово вата.
Буква я (звук а с предшествующим палатальным согласным) после согласных в корневой морфеме появляется, как правило, на месте древнерусского (славянского) звука е носового (), а после в – исключительно в этом случае (вяз от о.-с. *vzъ, вязать от о.-с. *vzati, святой от о.-с. *svtъ и т.п.).
По законам удмуртского языка, в котором нет мягкого звука в,а ударение падает на последний слог, слово Вятка, заимствованное удмуртами у русских, должно звучать именно так: Ватка.
Приоритет в этимологическом исследовании топонима Вятка принадлежит Л. Н. Макаровой [19, 20]. [См. также 38].
Этимология гидронима Чепца
Имя Чепца не объясняется ни из удмуртского, ни из другого финноугорского языка. По грамматическому строю у него славянский вид подобно расположенным вблизи гидронимам Вятка и Летка (правый приток р. Вятки), имеющим обоснованную славянскую этимологию (ср. также с гидронимом Вятца в бассейне Оки [30]). Поэтому и объяснение происхождения имени Чепца в первую очередь следует искать в русском или древнерусском языке.
Начнём с суффикса. Он имеет другую природу, нежели распространённый на окружающей территории суффикс -ица (р. Быстрица, Холуница, Святица), имеющий гидронимический характер (здесь и далее суффиксом называется, как принято в топонимике, совокупность грамматического суффикса и окончания). Суффикс -царедкий как в гидронимии, так и в апеллятивной (нарицательной) лексике.
Он восходит к праславянскому суффиксу -ka или -ьka, подвергшемуся палатализации [подробнее см. в 34], и коррелирует с суффиксом -ец, что проявляется, в частности, в образовании прилагательного: село Усть-Чепецкое. То есть жители этой местности совершенно справедливо воспринимали гидроним Чепца как русское слово и изменяли его по законам русского языка, поскольку были интуитивными лингвистами. Ср. также р. Чепец (бассейн Ю. Кельтмы, левый приток Камы) в Пермском крае. В этом случае суффикс -ец соответствует мужскому роду; видимо, эта небольшая речка воспринималась как ручей.
Отметим также, что суффикс -ica (рус. —ица) характерен для многих индоевропейских языков (напр.: Аттика, Балтика, Африка и т. д.), а суффикс —ца (-ка) – только для славянских [34, с. 163].
Перейдём сейчас к рассмотрению корня (основы) исследуемого слова Чепца. В славянских языках есть две группы корней, близких или тождественных по звучанию и имеющих сходную, но не тождественную семантику (значение).
Они исходят из праславянского *cep- (*cepati-*cepiti) и, видимо, из *cьp- со значениями «расщеплять, раскалывать» и «цеплять» [44 и 52]. Первая группа значений представляется более оправданной в применении к названию реки (см. об этом ниже). В этой группе: др. рус. цeпити «щепить, раскалывать» [32, с. 1460], цеп «орудие молотьбы, т. е. для расщепления колосьев», цепец «часть цепа, непосредственно расщепляющая колосья» [11, словарные статьи «Цеплять», «Навязывать», «Бой»]. Е и ятьв этой группе слов вариативны, видимо, из-за смешения со словами, произведёнными от cьp- [44, с. 366–367].
Существительные, образованные от этого корня, могли иметь не только значение «расщепляющий», но и значение «расщепленный»: ср. в сербскохорватском цепац «отколотая часть, полено» и «голень» [33] с вероятным первичным значением «расщепленная (кость)» (скелет голени состоит из двух почти параллельных костей).
Слово цепец (цепац) в женском роде будет звучать как *цепца. В диалектах древнерусского и современного русского языка начальная согласная могла звучать как ч. См. у Даля [11] чеп с пометой «вят., перм.»; в «Слове о полку Игореве»: молотят чепи харалужными.
Итак, мы видим, что по законам исторического развития русского языка мог существовать апеллятив (имя нарицательное) *цепца с диалектным (в т. ч. вятским и пермским) вариантом *чепца и ориентировочным значением «расщепленная». Иными словами, есть все основания считать гидроним Чепца славянским по происхождению с предполагаемой семантикой «расщеплённая (река)».
Остаётся прояснить ещё несколько деталей.
a) Значение «расщеплённая» не говорит, конечно, о наличии проток и островов на этой реке: они есть на всех равнинных реках. Скорее всего, причина названия в «расщепленности» в прошлом устья Чепцы, что можно предположить по сохранившимся характерным старицам (см. рис. 1).
b) Мы должны ожидать ударения на первом слоге, но в современном названии Чепца ударение на последнем слоге. Это новшество последнего времени. Старые русские документы, разумеется, ничего не говорят о месте ударения, но Д. Г. Мессершмидт в 1726 г. в своих дневниках неоднократно проставлял в слове Чепца ударение на первом слоге [21]. Следовательно можно уверенно говорить, что гидроним Чепца имел ударение, как и следовало ожидать, на начальном слоге и оно сместилось только в последнее время.
c) Существовала диалектная вариативность начального звука ц-ч не только в однокоренных апеллятивах (цеп-чеп), но и в самом названии Чепцы. Об этом опять же говорят дневники Мессершмидта. Пользуясь сообщениями своих информаторов, он последовательно записывает название этой реки Zepza (z в немецком произносится, как русское ц), и только в одном случае [21, с. 45] он записал «Zepza oder zepza», видимо, стремясь передать средний между ц и ч звук.
Расщеплённая тёзка
Почти в 700 км к северо-западу от устья Чепцы – притока Вятки – есть другая Чепца, впадающая в озеро Воже. Известный вятский историк П. Н. Луппов считал название вятской Чепцы перенесённым с запада [13, Вводная статья, с. 18–19]. Это вряд ли. Во-первых, довольно крупный, сравнимый с самой Вяткой, её приток мало похож на небольшую речку, впадающую в Воже.
Во-вторых, нет других аналогичных пар гидронимов в Белозерье и на средней Вятке. Скорее всего, оба названия возникли параллельно в сходной диалектной среде. Хотя и опровергнуть гипотезу Луппова (как и подтвердить её) затруднительно.
Если такой перенос и имел место, то перенести это название могли только русские, которым, видимо, это название было понятным, и они дали его другой реке, сходной со своей тёзкой по каким-то признакам (например, по раздвоенности устья). Собственно, для целей этой статьи совершенно неважно, название Чепцапривнесённое или оригинальное.
Но любопытно посмотреть на фотографию «западной» Чепцы из космоса: на ней ясно видно, что русло речки перед впадением в озеро расходится в противоположные стороны (правая протока бледнее; она, видимо, пересыхает в межень).
Нельзя исключить возможности происхождения названия Чепца, как и близких по грамматической форме названий рек Вятка и Летка, от субстратных имён, то есть от названий, возникших из языка предшествующего славянам населения. Возможно, русские просто приспособили иноязычные названия к своему языку, снабдив их своими суффиксами.
Можно допустить, что предшественники современных названий были близки по звучанию и даже по значению современным названиям, из какого-то родственного славянскому индоевропейского языка, так как и Чепца, и Летка, и Вятка имеют основы (корни) индоевропейского происхождения. В этом нет ничего удивительного, ведь индоевропейский субстрат неславянского типа в гидронимии бассейна Вятки повсеместен (Молома, Лекма, Медяна, Немда и т. п.).
В ряде случаев можно допустить прямой перевод (калькирование) дославянского индоевропейского названия на русский язык, если в процессе ассимиляции местного населения сохранялось двуязычие.
По некоторым признакам, такое двуязычие на Вятке действительно существовало [Ухов, 37, с. 47]. Что касается основы чеп-/цеп-, от которой, возможно, произошлоназвание Чепца, то она восходит к праиндоевропейскому корню *kep- , *koi-p- или *ki-p- [44], также, как, например, английское слово chip«разрубать, щепка, осколок» [44, 53], хорошо известное по ставшим интернациональными словам микрочип ичипсы.
Но для целей нашей статьи, как мы увидим ниже, неважно, является название Чепца оригинальным или перенесённым из другой местности, калькированным или даже произведённым из похожего названия какого-то неизвестного языка (что не менее вероятно). Главное, что это название славянское по грамматической форме, созданное в его нынешнем виде населением, говорившем на одном из диалектов славянского типа.
Чепца и Чупчи
Реку Чепцу удмурты называют Чупчи [28, 35]. Я уже упоминал выше, что это имя из удмуртского языка не объясняется. Однако ряд ижевских исследователей утверждает, что элемент —чи является финноугорским топоформантом, то есть элементом, образующим топонимы из апеллятивов (слов нарицательных).
По М. Г. Атаманову [2, с. 38, 39], формант —чи «употребляется как самостоятельное слово в значении какого-то водного источника» и связан «с финно-пермскими языками». Л. Е. Кириллова [15] считает, что этот топоформант означал «река; вода; водный источник» и имеет удмуртское происхождение. По мнению М. А. Самаровой (цитирую по сообщению о докладе: 12), «древний формант —чи (…)может восходить к финно-угорскому субстратному слову в значении “водный источник”».
По сути, эта точка зрения является реликтовым отражением теории так называемых «речных суффиксов» или «речных топоформантов», согласно которой финальные элементы восточно-европейских гидронимов -ма, -га, -да, -ра и т. п. представляют собой имена нарицательные (может быть изменённые) со значением «вода, река» из какого-то финноугорского языка.
Эта теория была популярна в середине прошлого века, но в дальнейшем была списана в архив, т. к. выяснилось, что указанные элементы могут иметь совершенно различную природу, например, в ряде случаев быть славянскими или, шире, индоевропейскими суффиксами, не имеющими однозначной семантики (значения). Смотрите, например, обстоятельную критику этой теории в классической работе Н. Д. Русинова [27, с. 76 и далее].
Финальный элемент —чи в нашем случае не имеет даже первого обязательного признака топоформанта, т. е. не является повторяющимся, распространённым элементом. Во всех доступных мне источниках удалось отыскать только два удмуртских гидронима, заканчивающихся на —чи.
Кроме Чупчи, это р. Огырчи (рус. Агрыз, Агрызка, тат. Эгерже), правый приток р. Иж, протекающая на юге Удмуртии и в Татарии (Чепца-Чупчи – на севере Удмуртии и в Кировской области). Название Огырчи также никак не объясняется из удмуртского языка.
В Удмуртии есть также несколько населённых пунктов, названия которых (или часть названия) заканчиваются на -чи и на которые опираются Атаманов и Кириллова.
Это Итчигурт (гурт удм. «дом, деревня»), Сяртчигурт, Варзи-Ятчи, Кабачигурт, Кватчи и Квачи, Мучи, Адам-Учи, Тукмачи с вариантами (Итчи-Вамья и т. п.). Но, во-первых, эти названия не связаны с гидронимами, поэтому предполагать значение элемента -чи как «водный источник» можно только умозрительно.
Во-вторых и в-главных, эти названия связаны с удмуртскими и русскими апеллятивами (часть, может быть, через антропонимы) или антропонимами (названиями удмуртских родов), имеющими ч (в одном случае т`, в одном —ч:) в основе, а не в «топоформанте». Это удм. ичи «маленький» («маленькая деревня»), удм. сяртчы «репа» (ср. рус. фамилию Репин), рус. кабатчик , удм.
куать «шесть» (ср. рус. фамилии Шестаков и Шестериков), удм. муч: «кочка» (этот апеллятив часто встречается в удмуртской топонимии), удм. тукмач или рус. тукмачи «род лапши» (ср. русские фамилии Тукмачев и Лапшин) и названия удмуртских родов З:атча (з:а ~ я закономерно) и Уча.
Таким образом можно говорить только о форманте —и, хотя в ряде случаев это может быть русское окончание мн. ч. для обозначения группы людей одного рода. А топоформанта —чи просто не существует – не только на территории Удмуртии, но и вообще в Европе и российской Азии.
Названия Чепца и Чупчи похожи (отличны только огласовкой и качеством второй аффрикаты ц-ч), поэтому вероятность автономного появления каждого из них соответственно в русской и удмуртской языковой среде исчезающе мала. Стало быть, одно из этих названий произошло от другого, или оба – из третьего источника.
Слово Чепца не могло произойти от Чупчи по двум причинам.
Во-первых, нет приемлемой этимологии словаЧупчи на основе удмуртского языка. Во-вторых, невозможно объяснить переход у > е в русском языке. Можно представить, что удм. Чупчи звучало *Чопчи, так как в удмуртском общепермское о перешло в у после распада пермской общности (удмуртский язык наряду с языком коми принадлежит к пермской группе уральской языковой семьи).
Но из этого гипотетического слова *Чопчи тоже не могло получиться слово Чепца, ведь переход о > е в русском также невозможен (имелась противоположная тенденция перехода е после j или мягкого согласного в о, например, др.-рус. ленъ > рус. лён).
Возможность независимого заимствования этих названий из какого-то третьего источника тоже следует отвергнуть. Во-первых, сам этот процесс маловероятен. Во-вторых, среди субстратных названий окружающей территории нет названий с концовками, из которых могли бы произойти рус. суффикс —ца и удм. слог -чи.
Следовательно, остаётся третья возможность: удмуртское название Чупчи является заимствованным и переработанным названием Чепца.
Как же объяснить переход рус. е в удм. у? Более подробно мы рассмотрим этот переход в следующем разделе, а пока я отмечу, что имеется аналог такого перехода: русское название реки Мезень и коми Мозын (напомню, что коми и удмуртский языки близкородственны, а звуку о из языка коми соответствует удм. у).
Для нас важно, что название Мезень имеет прозрачную индоевропейскую этимологию из и.-е. *medh- (ср. рус. межа), а комиМозын коми этимологии не имеет. Это означает, что заимствовано это название из русского языка (или из родственного ему другого индоевропейского).
При этом звук е перешёл в о (а в удмуртском он закономерно должен был бы перейти в у).
Переход звука ц в слове Чепца в удмуртское ч тривиален, т. к. в удмуртском нет звука ц и в заимствованиях из русского регулярно ц заменяется на ч, например, черк «церковь», ульча «улица» и т. п.
Изменение финального гласного можно объяснить следующим образом. В удмуртском языке формант -аучаствовал в образовании родовых имён, в функциональном плане соответствуя, например, германскому родовому суффиксу —ing и славянским —ичи, -овичи [45, 46]. Он восходит к прапермскому показателю собирательного множественного числа *-a и в прошлом (когда он был продуктивен) звучал в применении к названию реки для удмуртского уха, видимо, непривычно.
Возможно, это и побудило предков удмуртов заменить собирательное -а на нейтральное -и или —ы: ср. рус. Тойма (река) – удм. Туймы; рус. Лекма (река) – удм. Люкмы; рус. Юнда (река) – удм.
Юнды [35].
Время Че
Сейчас мы попробуем хотя бы приблизительно определить время заимствования удмуртским языком названия Чепцы (а заодно и названия Мезени коми языком, поскольку в обоих случаях происходили похожие языковые процессы).
В подавляющем числе русских заимствований в пермских языках звук е сохранялся (например, удм. черк«церковь», ведра «ведро», коми век «всегда, постоянно» или переходил в o, но не в общепермское о (удм. у). Особо следует отметить такое раннее заимствование как коми челядь «дети» < рус. челядь, сохранившее архаичную семантику этого слова.
Редкие случаи о на месте рус. е (например, коми-пермяцкое жолвак«желвак») объясняются, скорее, переходом е > о в русских диалектах, из которых происходило заимствование (ср. рус. диал. жёлви – 29, с пометой: «Север., Вост.»).
Но в заимствованиях из индоиранских языков е переходило в пермское о, а в удмуртском затем – в у. Типовой пример: прапермское *mert (из иранских языков) > общепермское *mort > коми морт «человек, мужчина» и удм.мурт «человек» и в этнониме удмурт [40, с. 61 ; 18, с. 23, 174]. Подобный переход был и в коренной лексике, например: допермское *kele > общепермское *kol- > коми ковны «быть нужным» и удм. кулэ «нужно» [18, с. 125].
Таким образом переход е > о происходил в общепермский период, до разделения пермского праязыка на удмуртский и коми. Венгерский уралист П. Хайду датировал разделение пермских языков приблизительно IX в. [40, с. 200], В. И. Лыткин – между VIII и X вв. Согласно представлениям Р. Ш. Насибуллина и С. К. Белых, дивергенция прапермской этнолингвистической общности происходила постепенно, начиная с VIII в., и завершилась только к середине II тысячелетия [5].
Эта точка зрения поддержана В. В. Напольских [23]. При этом Белых выделяет XI–XII в. как время начала разрушения диалектного континуума.
Для нас это время важно тем, что с конца XI в. в северных диалектах пермской общности, ставших основой для языка коми, начинают активно появляться русские заимствования, в которых не происходит замены е > о. То есть к этому времени процесс перехода е > о уже завершился. Учитывая, что этот процесс не был одномоментным и представлен одинаково во всех диалектах коми и удмуртского языков, резонно предположить его завершение не позднее X в.
Значит X в. можно считать верхней границей времени заимствования гидронима Чепца в удмуртский язык (точнее – в общепермский язык или в те его диалекты, которые стали основой удмуртского языка).
Нижней границей следует считать V в., когда на средней Вятке, по археологическим данным, появились первые группы населения славянского круга (протославян или балто-славян), пришедших, вероятно, с территории именьковской культуры [10, с. 264]. Этим же временем В. В. Напольских [22] датирует первые славянские заимствования в пермские языки (точнее – заимствования из балто-славянского диалекта, имевшего некоторые характерные черты славянских языков).
По мнению археолога А. В. Богачёва, пришлые группы населения IV–V вв. на Вятке относятся не к праславянскому, а к гуннскому кругу [9]. До окончательного выяснения вопроса о времени первых праславянских поселенцах на средней Вятке всё же можно считать V в. нижней границей, в том смысле, что до этого времени праславян на этой территории не могло быть в принципе.
Итак, временем заимствования гидронима Чепца в праудмуртский язык пока можно назвать промежуток с V по X в.
Этимологические выводы
Конечно, надо признать, что вывод о времени заимствования между V и X вв. основан на анализе только одного слова, поэтому следует считать его гипотезой, требующей дальнейшего подтверждения или опровержения.
С другой стороны, можно уверенно констатировать, что удмурты (или протоудмурты) заимствовали в своей фонетической обработке славянские названия основных рек региона. Такой вывод, кроме анализа гидронимаЧепца, подтверждается анализом гидронима Вятка, а факт славянского происхождения и удмуртского заимствования гидронима Вятка принят уже всеми серьёзными исследователями.
Также и большинство субстратных названий рек бассейна Вятки (кроме малых рек в местах компактного проживания удмуртов) не объясняются из пермских, в том числе удмуртского языков.
Это означает, что языковые предки удмуртов пришли на эту территорию позже славян (или протославян), то есть племён, говоривших на наречиях, имевших характерные особенности славянских языков.
Чепца и чепецкая культура
Берега среднего и верхнего течения Чепцы неплохо изучены в археологическом отношении. Мы уже упоминали о том, что с V в. на этой территории выявлена поломская культура, с X в. ей наследует чепецкая культура. В науке, а особенно в общественном сознании Удмуртии господствует мнение, что носители этих культур были предками северных удмуртов.
Впрочем, некоторые исследователи не могли обойти вниманием временной разрыв между XIII в., которым заканчиваются памятники чепецкой культуры (городища, селища, могильники и клады), и XVI в., когда появляются памятники, несомненно, относящиеся к удмуртам [см., напр.: монография Р. Д. Голдиной – 10, с. 364 и далее].
Фактически это выглядит так: в XIII в. населённые пункты по берегам Чепцы (археологически представленные как городища и селища) пустеют, о чём можно судить по тому, что на них отсутствуют предметы и постройки более позднего времени. Могильники, расположенные, как правило, вблизи городищ и селищ, перестают пополняться новыми захоронениями. И только через 200–300 лет в этой местности появляются уже собственно удмуртские поселения и могильники.
Очень часто они находятся невдалеке от древних поселений, так как, разумеется, и те, и другие группы населения выбирают для жилья и сельского хозяйства наиболее удобные места.
Поясню на примере группы памятников у д. Гордино Балезинского р-на Удмуртии, расположенной на берегу Чепцы [материалы взяты из 1]. В этой местности обнаружены Гординское II городище VIII–IX вв. (поломская культура) и Гординское I городище (Гурьякар) IX–XIII вв. (чепецкая культура), Гординское I селище (Издынь) VIII–XII вв. и Гординское II селище начала II тысячелетия (приблизительно, т. к. его территория распахана), а также вблизи – Ванягуртское селище VIII–IX вв. и Подборновское селище IX–XII вв.
К этому же кругу памятников относятся Гординский I могильник VIII–IX вв. и Подборновский I могильник IX–XII вв.
На этом же локальном участке побережья Чепцы расположена д. Гордино с находками XVI–XIX вв., Ванягуртское селище перекрыто слоем с находками XVI–XVIII вв., рядом находятся Гординский II могильник XVII–XVIII вв. и Подборновский II могильник с удмуртскими захоронениями XVI–XVII вв. И так – по всей территории чепецкой культуры (средняя и верхняя Чепца).
Совершенно ясно, что население чепецкой культуры в XIII в. исчезло с этой территории (погибло или ушло), и только с XVI в. на ней появляются предки удмуртов, которые постепенно продвигались с низовьев Чепцы, что хорошо прослеживается по историческим документам, скрупулёзно подобранным П. Н. Лупповым [13].
Из этих документов (в основном, земельных актов и земельных споров) отчётливо видно, как удмурты, бесермяне и татары из Каринского стана, расположенного вблизи устья Чепцы, а также русские монастырские крестьяне осваивали земли по берегам Чепцы. Они ставили сезонные заимки на пустошах, рубили лес, расчищали покосы, а затем переселялись на новые места, постепенно продвигаясь всё дальше на восток, вверх по реке Чепце.
Никаких упоминаний о коренных жителях тех мест в подробных, даже, можно сказать, дотошных документах XV–XVII вв. не имеется. Из контекста понятно, что земли эти были незаселёнными.
И всё же есть ряд обстоятельств, свидетельствующих о том, что какое-то население в промежутке между XIII и XVI в. на средней Чепце было.
Во-первых, об этом говорят отдельные археологические находки [1].
Это надгробный камень 1323 г. с мусульманской эпитафией на булгарском языке, поставленный на могиле дочери Йахам на территории нынешней д. Гордино Балезинского района.
Это клад серебряных слитков XIII–XV вв., найденный у д. Бабино Глазовского района, – три денежных слитка новгородского происхождения с насечками, на одном из них написано «Иван».
Это клад серебряных золотоордынских монет начала XV в., найденный у починка Ташьяльского Нижнеуканской волости (ныне Ярский район Удмуртии).
Это Гурдошурское селище (Вужкебит), поселение-кузница (Балезинский район Удмуртии). Селище имеет два горизонта напластования, верхний, видимо, относится к XV в. Население этой «кузницы» не было отражено в документах того времени, видимо, потому, что не пользовалось в большом масштабе земельными угодьями.
Все эти находки и верхний пласт кузницы трудно соотнести как с населением чепецкой культуры, так и с последующим удмуртским населением.
Второе обстоятельство, свидетельствующее о том, что жизнь на Чепце не полностью прекращалась, – это сохранность субстратной гидронимии, то есть названий рек, не объясняемых из русского, удмуртского и татарского языков XV–XXI вв. – языков населения, реально проживавшего в это время на средней и верхней Чепце.
Вот названия всех более-менее значимых притоков Чепцы (снизу вверх):
К сожалению, топонимия бассейна Чепцы практически не изучена, поэтому выделение субстратных гидронимов приблизительно. Я не включил в число субстрата гидронимы, имеющие хотя бы непроверенную этимологию из языков, бытовавших на этой территории с XVI в., то есть по письменным объективным источникам (русский, удмуртский и татарский).
Я не включил также гидронимы, объясняемые из языка коми (например, Дебес иИрымка), так как участие каких-то групп коми в заселении верхней Чепцы вероятно; территория расселения коми-зюздинцев (Афанасьевский район Кировской обл.) непосредственно примыкает к рассматриваемой территории. Можно предположить, что среди отнесённых мной к субстрату гидронимов найдётся один-два с нетривиальной этимологией из этих языков. Но всё же нужно констатировать, что имеется целый ряд названий, в том числе на территории поломской и чепецкой культур, не объясняемых из языков, существовавших в бассейне Чепцы в историческое время.
Это значит, что всё-таки существовало какое-то население, которое передало новым поселенцам некоторые древние названия рек. Возможно, это были какие-нибудь охотники на лесных заимках, которые пережили закат чепецкой культуры и не оставили археологических следов. Может быть, это были торговцы, осуществлявшие транзит по Чепце между Вяткой и среднекамскими землями. Но ясно, что это было редкое, буквально единичное население, которое не могло сыграть существенную роль в этногенезе удмуртского народа.
Следует заметить, что первый профессиональный исследователь чепецких древностей А. А. Спицын не относил их к древнеудмуртским, называя местные памятники (в отличие от удмуртских) «чудскими» [31].
Во второй половине XX в. альтернативную точку зрения, отрицающую принадлежность памятников поломской и чепецкой культур, а также соседней ломоватовской культуры к пермским этносам, высказывали казанские археологи А. Х. Халиков [41, с. 70] и Е. А. Халикова [42].
По мнению Халиковой, памятники этих культур имеют мало общих черт с древностями финноугорского круга в европейской части России (за исключением предположительно угорских) и имеют южное (южноуральское?) происхождение. Она приводит высказывание Спицына, отметившего удивительную близость вещей поломско-ломоватовских и северокавказских могильников.
Известный уралист В. В. Напольских читает, что население чепецкой культуры могло говорить на диалектах поздепрапермского языка, называя его парапермским, то есть не оставившем прямых языковых наследников. В дальнейшем, по его мнению, население чепецких городищ влилось в состав коми-пермяков и удмуртов [23].
Мне кажется, говорить о прапермском или парапермском языке носителей чепецкой культуры пока нет достаточных оснований. Вопрос их языковой принадлежности можно попытаться решить путём анализа гидронимов этой территории. Пока же совокупность данных (заимствование в удмуртский язык славянского названия Чепцы, распространённость на территории чепецкой культуры гидронимов, не имеющих на данный момент пермской этимологии) свидетельствует о каком-то ином языке носителей чепецкой культуры.
Историческая интерпретация
В принципе, история появления удмуртов на средней Вятке вблизи устья Чепцы и их расселения по Чепце прослеживается по историческим документам и на их основе описана П. Н. Лупповым [3, 17], а с привлечением более широкого круга источников – ижевским историком В. С. Чураковым [7, 49, 50].
Началась она с пожалования великим князем Московским Иваном III около 1462 г. выходцу из Мангытского юрта Кара-беку земель вблизи устья Чепцы, что дало начало династии так называемых арских (каринских) князей. Кара-бек (Шайх-Мансур) основал на этих землях селение Нукрат (Карино).
Важным для этнической истории региона явился тот факт, что Кара-беку и его потомкам было предписано великими князьями «звати … к себе жити людей из зарубежья, а не из моей вотчины великого княжества». Это было вызвано острой нехваткой в то время людских ресурсов в Московском государстве. Вскоре после окончательного покорения Хлынова (1489 г.) и присоединения Вятской земли к Москве, в самом начале XVI в., каринским князьям была дарована обширная территория по Чепце «от истоков ее до устья» и её притокам. После заката чепецкой культуры она оставалась незаселённой (см. выше).
В этих условиях каринским князьям ничего не оставалось делать, как переманивать людей из сопредельного государства, то есть Казанского ханства. А в самом ханстве, видимо, были условия, способствующее тому, что находились люди, которые решились искать счастье за границей. Этнически это были удмурты, бесермяне (этническая группа, отличная от удмуртов, говорящая на особом диалекте удмуртского языка) и, может быть, небольшое число татар.
Исходной местностью была, скорее всего, северная часть Казанского ханства, то есть низовья Вятки и прилегающие территории. В дальнейшем каринские удмурты постепенно осваивали новые территории, продвигаясь на восток, вверх по Чепце, а также по её притокам. Схему миграции удмуртов в конце XV–XVII вв. см. на рис. 3 [по В. С. Чуракову – 50].
Поскольку продвижение их по Чепце происходило со стороны Вятки, потомки переселенцев стали считать Вятку своей «исторической родиной». Появились предания, что даже на месте главного вятского города Хлынова было в незапамятные времена удмуртское святилище. Склонность к мифологизации своего исторического прошлого присуще человеку любой национальности. А поскольку северные удмурты считали себя вятскими, то и стали называть себя ватка «Вятка, вятский».
Оставшиеся на нижней Вятке удмурты, вытесняемые с части своей территории татарами и, может быть, марийцами, освоили бассейн реки Кильмезь (удм. Калмез) и стали называть себя калмезами.
Эта картина расселения удмуртов подтверждается не только историческими документами, но и схемой движения удмуртских родов (называемых некоторыми авторами воршудами), составленной В. С. Чураковым [50]. Согласно этой схеме, исходной территорией их расселения была нижняя Вятка и правобережье нижней Камы (см. рис. 3).
В эту схему логично вписывается и тот факт, что название реки Чепцы было заимствовано удмуртами у русских, так как, разумеется, в конце XV в. русское население в устье Чепцы уже прочно обосновалось.
Но если верны выкладки раздела 9 о том, что заимствование этого гидронима произошло не позднее X в., то картину появления удмуртов (или праудмуртов-пермян) на средней Вятке следует уточнить. Если это так, то, значит, какие-то группы ещё не разделённого пермского населения появились вблизи Чепцы значительно раньше.
Скорее всего, их было немного, и их потомки не принимали активного участия в бурной политической жизни региона в XV в., поэтому не попали на страницы документов и летописей. Но именно они (повторяю, если наши рассуждения раздела 9 верны) передали близким по языку удмуртским иммигрантам название Чепцы (в форме *Чопчи или Чупчи). Поскольку это была немногочисленная группа, то в дальнейшем она, видимо, была ассимилирована преобладающим населением.
Откуда же появилась эта группа парапермяков (то есть говоривших на одном из диалектов пермской языковой общности, но не оставивших прямых языковых потомков)? Со средней Камы по Чепце они прийти не могли, поскольку в этом случае они познакомились бы с Чепцой в её верхнем течении, а славян там заведомо не было, и они не могли бы воспринять её славянское название.
С нижней Вятки (как в последующем основная масса удмуртов) – сомнительно, так как, скорее всего, в X в. предков удмуртов там ещё не было [см. далее раздел 13]. Остаются два пути: либо с северо-востока, с верхней Камы через верховья Вятки, либо с севера, с Вычегды, через правый приток Вятки Летку (что, правда, менее вероятно).
В поисках прародины удмуртов
В предыдущем разделе мы говорили, что основная масса северных удмуртов переселилась на среднюю Вятку, а затем на Чепцу с юга, из района нижней Вятки. С той же территории по притоку Вятки Кильмези и её притокам происходило заселение удмуртами остальной части нынешней Удмуртии. Таким образом территорию, прилегающую к низовьям Вятки, можно считать поздней прародиной удмуртов.
Но удмурты не были на нижней Вятке автохтонами, то есть коренными жителями на протяжении многих веков. Об этом говорит тот факт, что название реки Вятки (удм. Ватка) заимствовано удмуртами из славянского языка [19, 20, 23]. Конечно, нельзя исключать, что русское Вятка восходит к индоевропейской основе *vent-, но для нас важно, что в удмуртский язык оно попало в славянской форме, со славянским суффиксом -ка. Это означает, что удмурты (или праудмурты) появились на берегах Вятки после славян, а самые ранние праславянские группы не могли оказаться на этой территории ранее IV в. (именьковская культура).
Более того, мы знаем, что основе вят- предшествовала основа вeт- [см. раздел 4]. Деназализация (утрата носовых гласных) происходила у восточных славян в X–XI вв. Удмуртское название Вятки Ватка восходит, скорее всего, к современной русской форме этого названия Вятка.
Если бы первая гласная в славянском источнике была носовой, то можно было бы ожидать другой вокализм первого слога удмуртской формы: ср. праслав. *лeда > удм. луд «поле, священная роща» [22]. Следовательно, мы вправе предполагать, что появление удмуртов (праудмуртов) на берегах Вятки и заимствование ими её названия у славян произошло не ранее X–XI вв.
Кроме того, название реки Кильмезь (удм. Калмез) тюркского происхождения, а появление тюркоязычных булгар в устье Камы уверенно датируется VIII в. Продвижение булгар в Закамье и освоение этих территорий началось не раньше X в. Следовательно, булгары могли дать реке Кильмезь имя на своём языке, а удмурты – заимствовать его никак не ранее этого времени.
И, наконец, тесные связи между праудмуртскими и пракоми диалектами, существовавшие вплоть до XI в. [см. раздел 9], не позволяют локализовать прародину удмуртов так далеко к югу от прародины коми в более раннее время.
Из всех многочисленных построений схем местонахождения и миграции пермян, праудмуртов и удмуртов в эпоху Средневековья не противоречит вышеприведённым топо-лингвистическим данным и общей топонимической картине только одна схема, предложенная С. К. Белых [6] и поддержанная в одной из последних работ В. В. Напольских [23]. Согласно этой схеме, район обитания носителей пермского праязыка (языка-предка удмуртского и коми) должен был в конце I – начале II тыс. н. э. находиться в среднем (Пермско-Сарапульском) Прикамье.
Остаётся добавить, что, согласно исследованиям А. С. Кривощековой-Гантман, область распространения коми-пермяцких гидронимов, многие из которых могут иметь общепермское происхождение, включает в себя не только территорию Коми-Пермяцкого округа, но и распространяется на юг от его границ – вплоть до среднего Прикамья [16]. Именно этот район и был, видимо, общепермской прародиной [см. рис. 4 – из статьи Напольских – 24].
1 – примерный ареал субстратной пермской топонимии на -ва;
2 – общее направление миграции предков коми с поздней пермской прародины в IX–XI вв.;
3 – общее направление миграции предков удмуртов с поздней пермской прародины в IX–XI вв.
4 – западная граница субстратной мансийской топонимии и исторического расселения манси в XVI–XVII вв.(по А. К. Матвееву и В. В. Напольских).
Целью этой статьи не является поиск каких-то приоритетов в заселении территории Вятки для той или иной национальности. Вятка – не земля обетованная.
По убеждению автора, все народы, её населяющие, – русские, удмурты, татары, коми, марийцы, бесермяне – являются коренными, поскольку проживают на этой территории в течение многих поколений. С другой стороны, нет абсолютно автохтонных народов. Их генотип, язык, культура определяются в разной степени смешением как местных, так и пришлых элементов.
Единственная цель этой статьи – поиск исторической истины, отделение фактов от мифов, всё ещё играющих значительную роль в местной историографии.
Примечания
Гидронимы на территории распространения поломской и чепецкой культур внутри знаков >.
Предполагаемые субстратные названия выделены полужирным шрифтом.
В скобках обозначены варианты написания (произношения) гидронимов.
Литература
Автор С. В. Ухов
Источник: posredi.ru
Удмурты
УДМУРТЫ, самоназвание – удмурт, удморт, укморт, один из древних коренных народов Приуралья. Устаревшее название – вотяки. Основой для формирования древних удмуртов послужили автохтонные племена северного и среднего Предуралья и Прикамья, выделившиеся из прапермской этнолингвистической общности.
С конца I тысячелетия н. э. земли удмуртов находились в зависимости от Волжской Булгарии, а позже – Золотой Орды и Казанского ханства. Североудмуртские земли вошли в состав России с присоединением Вятской земли в 1489 году. Вхождение всех удмуртских земель в состав Русского государства происходит после 1557 года.
Возникновение государственности удмуртов связано с образованием в 1920 году Вотской автономной области (с 1932 года — Удмуртская АО), с 1934 года создана Удмуртская АССР, а с 1991 года – Удмуртская Республика. Удмуртский язык относится к пермской ветви финно-угорской группы Уральской языковой семьи.
Основная часть удмуртов – православные христиане, однако некоторые периферийные группы удмуртов избежали даже формальной христианизации. В мире проживает около 570 тыс. удмуртов, из них в России по результатам последней переписи населения составляет 552 299 человек. Основная часть удмуртского народа проживает в Республике Удмуртия, за её пределами – в республиках Башкортостан, Татарстан, Марий Эл, в Кировской и Свердловской областях, в Пермском крае. Помимо России небольшие группы удмуртов живут в Казахстане и на Украине.
Формирование удмуртского населения на территории современной Свердловской области начинается с конца XVI века и связано с миграцией удмуртского населения с южных районов современной Удмуртии на восток – в районы современного Приуралья – Пермского края, Республики Башкортостан и Свердловской области. Переселенцы этого времени обосновались в юго-западных районах Свердловской области.
Впервые удмуртов на этой территории фиксируют переписные книги конца ХVII в. По мнению лингвистов, красноуфимские удмурты являются выходцами из южных районов расселения удмуртов, возможно из среды носителей диалектов кукморско-мамадышского типа. В конце ХIХ в. в Красноуфимском уезде перепись учла 434 удмурта, они проживали в двух населенных пунктах – селе Юва и Верхний Бугалыш вместе с марийцами.
По сведениям 1926 г. в Верхнем Бугалыше на 669 жителей, проживало 433 марийца, 121 удмурт. Длительное проживание в марийском окружении привело к значительной интеграции с марийской культурой, а позднее и к ассимиляционным процессам и трансформации этнического самосознания, что привело к постепенному растворению удмуртов в среде доминирующего марийского населения.
В настоящее время в селах Юва и Верхнем Бугалыше проживает несколько десятков потомков удмуртов, при этом только около 20 человек сохраняют владение удмуртским языком, в основном представители старшего поколения. Среди других комплексов этнической культуры, ярко характеризующих группу является традиционный костюм, который хотя и испытал значительное влияние со стороны марийского, но до начала ХХ в. имел и характерные этнические особенности.
В настоящее время в комплексе материальной культуры красноуфимских удмуртов невозможно выделить дифференцирующие признаки, отличающие ее от марийской. В топонимике территории расселения этой группы сохраняется достаточно много топонимов, в том числе указывающих на священные рощи удмуртов. До 1920-х гг. удмурты сохраняли элементы традиционного религиозного культа – проводили моления отдельно от марийцев. В праздничной и семейно-обрядовой культуре данной группы также значительно влияние марийских традиций.
За исключением красноуфимских удмуртов, удмуртское население других территорий – мигранты более позднего времени – периода конца ХIХ – ХХ вв. В 1897 г. кроме Красноуфимского уезда удмурты отмечены в других восточных уездах Пермской губернии – Верхотурском уезде (19 человек), Ирбитском уезде (3 человека) и Екатеринбургском уезде (1 человек). Новые миграции удмуртского населения в Свердловскую область приходятся на советский период и связаны с активным промышленным освоением региона. Советские переписи отметили увеличение
Перепись 1926 г. отметила в Свердловском округе Уральской области 165 человек удмуртов, Ирбитском округе – 57, в Тагильском округе – 830 человек. В Манчажском районе Кунгурского округа (ныне – Красноуфимский район) удмурты проживали в двух населенных пунктах – Юва и Верхний Бугалыш. Перепись 1939 показала дальнейшее увеличение численности удмуртов, в основном за счет миграционного притока из районов традиционного расселения этноса в Приуралье, общая численность удмуртов Свердловской области составила – 7684 человека. Во второй половине ХХ в. за счет новых миграций численность удмуртов продолжает увеличиваться, в 1970 г. она составила 19867 человек, в 1989 г. – 23610 человек.
Переписи последних лет показали сокращение численности удмуртов в регионе, так в 2002 г. в Свердловской области проживало 17903 удмурта. Последняя перепись 2010 г. отметила в Свердловской области 13789 удмуртов. Главные причины снижения численности – отсутствие миграционного притока с территорий традиционного расселения удмуртов и ассимиляционные процессы.
Сегодня удмурты компактно проживают в г. Екатеринбург, г. Дегтярск, г. Верхняя Пышма, г. Ревда, г. Реж, г. Каменск-Уральский, пос. Дружинино, пос. Первомайском и других. Большая часть удмуртов Свердловской области – выходцы из разных территорий традиционного расселения удмуртов в Удмуртской Республике, в Республиках Башкортостан и Татарстан, в Пермском крае и Кировской области.
Свердловские удмурты представлены разными этнографическими группами народам – северными и южными удмуртами, закамскими удмуртами и другими. Соответственно, удмурты Свердловской области являются носителями разных диалектов удмуртского языка и этнокультурных комплексов.
Национальное общественное движение у удмуртов Свердловской области ведет свою историю с 1989 г., когда была создана общественная организация «Дэмен». В настоящее время на территории Свердловской области действует Свердловская областная общественная организация «Удмуртское национально-культурное общество «Эгес»», созданная 21 июня 2003 года.
Организация объединяет 12 территориальных подразделений в городах и районах области. При обществе работает фольклорный ансамбль «Азвесь гур» в г. Екатеринбург. Удмуртское общество «Эгес» участник значимых мероприятий по национальной тематике региона, фестивалей, форумов, семинаров, встреч. Среди проводимых мероприятия центра для удмуртского сообщества – национальные праздники, семинары, гастроли, встречи в районах области, преподавание родного языка.
Современное этнокультурное развитие удмуртов Свердловской области протекает в условиях дисперсного расселения, ассимиляционных процессов, снижения доли владения родным языком, общего сокращения численности сообщества. Однако интерес к истории своего народа, контакты с Удмуртской Республикой, большая общественная работа, реализация этнокультурных мероприятий и проектов создают условия для сохранения культуры удмуртов в Свердловской области.
А.В. Черных,
член-корреспондент РАН, доктор исторических наук,
заведующий сектором этнологических исследований
Отдела истории, археологии и этнографии
Пермского научного центра УрО РАН, г. Пермь.
Источник: uraltradicia.ru
Кому молились удмурты
Определенным свидетельством развитости системы язычества удмуртов является весьма разработанная обрядовая жизнь со сложными ритуалами жертвоприношений.
Общее число удмуртских богов и божеств было около 40, все они требовали соответствующего к себе отношения, в их честь устраивались всевозможные умилостивительные обряды и моления. В году их насчитывалось до 60—70 [Емельянов 1921: 69], крупных было намного меньше, всего около 10. Помимо регулярно проводимых общественных молений существовали и экстраординарные.
Их проведение обуславливалось какими-либо серьезными причинами, требующими безотлагательного вмешательства людей в природные процессы. Например, для вызывания дождя проводили моление на берегу речки [1] . Каждый важный шаг в хозяйственной или семейной жизни удмуртов обязательно сопровождался обращением к высшему пантеону богов, он всегда старался заручиться их поддержкой. Моления охватывали очень широкий спектр обрядовой культуры удмуртов, являясь неотъемлемой составной частью большинства календарных и семейных обрядов.
Моления были различными: некоторые проводились в сакральных рощах, и объединяли жителей нескольких родственных деревень; в южной Удмуртии до настоящего времени проводятся деревенские моления в общей родовой куале и более камерные семейные моления в семейной куале. Существовали окказиональные ритуальные моления по случаю дождя, выбора новых жрецов, переноса воршуда, благодарности за супружескую жизнь, детей и т. д [2] .
Системой язычества удмуртов за многовековую историю были выработаны определенные ритуалы жертвоприношений с довольно жесткой регламентацией и порой детальными предписаниями: на моление/жертвоприношение отправлялись, обязательно помывшись в бане, цвет ритуальной одежды — белый. Обязательный атрибут жреца — головной убор, частью одежды жрецов являлись березовые ветви, спускавшиеся с плеч [Потанин 1880—82: 206—207]. Ветвь (березовая, еловая, пихтовая и т. д.) — обязательная принадлежность каждого,
Сценарий молений включал в себя несколько обязательных элементов, которые могли повторяться либо меняться местами: выбор жертвенного животного или ритуальной пищи; собственно моление — центральная часть обряда, обращение жреца-вӧсяся к тому божеству, в честь которого проводится моление; общественная трапеза, и, наконец, благодарение за принятую жертву [2] .
Описанные учеными моления удмуртов весьма противоречивы. Так М. Бух пишет: «Хозяин налил из большой бутылки в чашку кумышку, встал с ней перед полкой. и жалобным голосом начал что-то бормотать, обращаясь к полке. В конце каждого покашливания я всегда различал слово остэ, произносимое более громко. Потом, все еще бормоча, он подошел к огню и после слов остэ вылил несколько капель в огонь» [4] . И. Васильев, напротив, пишет о громком звучании молитвы-прошения: «. все, сняв шапки, встают на колени, вэсясь молит громко хлебы» [5] . Подобные разночтения, с нашей точки зрения, можно объяснить пространственными различиями в проводимых молениях: большие общественные моления, собиравшие на открытом пространстве до сотен людей, требовали от жреца большего напряжения голосовых связок, моление в семейной куале, свидетелем которого был М. Бух, — соответственно, более камерного звучания [2] .
Во время молений все роли и функции были четко определены — освящены: тӧро занимал почетное место, гусляры играли на гуслях (быдӟым крезь) священные мелодии (наибольшую известность получила мелодия поисков небесной росы — инву утчан гур), вӧсясь руководил молением, куриськись читал молитву, партчась закалывал жертвенное животное, тылась следил за жертвенным костром и т.д. В священное место могли входить только жрецы, мужчины вставали по правую сторону, женщины — по левую. Внутрь куа женщины обычно не
Со своими божествами удмурты делились практически всем, чем они владели, что представляло реальную или символическую стоимость. Инмару жертвовали животных белой масти (быка, жеребенка, овцу, гусей), Кылдысину — черной, Куазю — красного быка с большими рогами; Нюлэсмурту жертвовали птиц — гуся, утку, тетерева, рябчика, Вумурту — утку, иногда жеребенка; Коркакузё — черную овцу, Кереметю — коз, баранов; Шунды-мумы — солового жеребенка; Булде — жеребца, быка, телку, барана; Черу — гнедую старую лошадь или черных живых кур и т. д.
Ритуализованы были почти все домашние животные и птицы: лошади и жеребята; быки, коровы и телята; бараны, овцы и ягнята; козы и козлята; гуси, утки, куры и петухи. Наиболее часто упоминаемой жертвой являлась утка, корни почитания которой восходят к архаическому культу утки в религиозно-мифологической практике всех финно-угорских народов. Коз и козлят, напротив, использовали реже. Практически не использовали свиней в качестве ритуального дара, что и сегодня прослеживается среди современных сельских бесермян [6] .
Кроме того, в состав наиболее частых подношений богам входили хлеб, крупа, соль, яйца, пиво, куски тканей, нитки, пасмы льна, шерсть животных, перья, крылья птиц, медные и серебряные монеты [8] .
Значительное место в молитвенных ритуалах удмуртов занимала домашняя водка (кумышка, аракы), пришедшая на смену пиву (сур); подобные опьяняющие средства были известны в культовой практике многих народов [6] . В высочайшем рескрипте от 8. 02. 1802 г. говорится: «Курение кумышки в дремучих лесах, облегающих селения вотяков, издревле было в обычае сего народа. Обычай сей был связан с их верой, тем более укоренился» [9] . Даже сами императорские особы (Александр I и Николай I) соизволили рассмотреть «Представление о курении вотяками кумышки». Процесс о запрете кумышки тянулся около 100 лет, почти весь XIX в. [10] , однако боролись не с обычаем, а лишь с конкуренцией в винокурении. Кумышка была одним из обязательных жертвенных приношений языческим богам и являлась необходимым элементом каждого молитвенного ритуала: сюмык (чаша, ковш) с кумышкой был в руке жреца, когда он обращался со своей молитвой к богам; жрецы причащались кумышкой, каждый на моление приносил специально приготовленную по этому случаю кумышку (был даже особый обряд ее освящения), кумышку лили в ритуальный костер, к корням священного дерева в особое углубление в земле, кумышкой обливали даже умерших. Приготовление кумышки было целиком женским занятием, обычно этим занимались в семейной куа или в лесу, около родника или реки, мужчин туда не допускали, кумышку берегли от «тяжелого глаза» [11] . Удмурты различали несколько видов кумышки: «лим кумышка» — почти спирт, кажется, именно ее хранили в святилище в особой берестяной посуде [12] ; «лек кумышка» — злая, крепкая; «зеч кумышка» — хорошая, добрая; «шор кумышка» — средняя; «юон кумышка» — для пира, для праздника, для обряда; «небыт кумышка» — мягкая, слабая; «тямага» — самая слабая, почти вода, ее давали только детям [13] . Священник Курочкин сообщал: «Тогда (во время празднеств) как будто по закону пьют у них все: мужчины, женщины и девки, старые и молодые, и не найдете ни одного вотяка, который бы не пил. » [9] . Однако в обычное же время пьянство строго осуждалось общественным мнением и практически совершенно исключалось из быта [11] .
В качестве музыкального инструмента, сопровождавшего моления, чаще всего использовался крезь ‘гусли’ [2] . Выбор этого струнного музыкального инструмента в качестве ритуального, очевидно, не случаен. В этнографической литературе отмечено, что у удмуртов «священным и благоугодным Богу музыкальным орудием признаются только единственно гусли, прочие же инструменты признаются запрещенными Богом» [14] . В удмуртской фольклористике не зафиксированы развернутые мифы и легенды о крезе, существует только краткий сюжет о создании инструмента из пораженной молнией ели.
Как правило, на молении использовались Великие гусли (Быдӟым крезь). В отличие от обычных гуслей, на которых играли женщины, на Великих гуслях играли мужчины и исключительно во время общественных молений. Очевидно, что звучание инструментальной музыки не только приподнимало общий настрой молящихся, оно обладало и несомненной магической силой, призванной усилить слова жреца, обращенные к Богу [2] .
Удмурты — финно-угорский народ. Основным местом проживания является Удмуртская Республика и соседние регионы. Как славяне и другие народы, имеющие древнюю культуру и историю, до крещения удмурты были язычниками. Их язычество в некоторой степени отличалось от язычества центральной Руси, однако основные черты всех исконных верований схожи. После принятия христианства, язычество слилось с новой религией, образовав двоеверие, где до сих пор можно проследить стародавние верования и понятия, которые дошли до наших дней практически в неизменном виде.
Как же выглядит язычество Удмуртов? Каково их мировоззрение, какие существуют Боги, духи и как удмурты чтят своих божеств? Об этом мы и поговорим далее.
Мифологию удмуртов приравнивают к мифологии других финно-угорских народов. Для удмуртов свойственен дуалистический космогонизм, то есть вечное противостояния добра и зла, света и тьмы. Так же, как и во многих других языческих верованиях, мир делится на три составляющие: верхний, средний и нижний, или: мир Богов, мир людей и мир духов.
Насчёт верховного божества возникают некоторые разногласия, но всё же большинство исследователей и сами удмурты склоняются к тому, что главным Богом их предков был Инмар. По другой версии, главным Богом считался Кылдысин. Согласно дуалистической философии, у Инмара есть противник, представитель тёмной силы — Керемет, Кереметь, Луд. Ещё одним очень почитаемым божеством считается Воршуд. Воршуд — это Бог семьи, Бог всего рода, помощник, хранитель домашнего очага.
В наше время именно Инмар считается главным Богом удмуртов. Инмар в чём-то схож со славянским Сварогом. Инмар — это неперсонифицированное божество, которое зачастую не предполагает личности, а символизирует мироздание и небо. Как и Сварога (сварга — небо), имя Инмара можно перевести, как — небесное нечто.
Так же Инмара сравнивают с высшим Богом других народов, который соотносится с ними и по схожести имени и по своим признакам: Ильма, Юма (прафинно-угорское божество) — Бог неба, воздуха, фин., кар. Ильмаринен, саам. Ильмарис, коми Ён и другими. Представления об этом божестве достаточно категоричны: Инмар — добрый Бог, творитель небес, земли, людей.
Самое большое количество сведений имеется о Воршуде (шуд вордысь). Воршуд или Воршуды — это охранитель людей, покровитель семьи, даритель счастья. Культ Воршуда также относят и к культу предков. Воршуд обитает в воршудном коробе, который имеется в каждом жилище или святилище — куале.
В воршудный короб удмурты бросают различные жертвы и приношения, к примеру: серебряные монеты, беличьи шкурки, крылышки рябчика, челюсть щуки, перья тетерева, ритуальную посуду, кусок жертвенного хлеба, крупу, ветки деревьев и другое. В честь Воршуда устраиваются моления в самые разные дни и праздники, когда только это представляется возможным. Выглядит Воршуд по-разному, иногда это дух, который не имеет образа, иногда он изображается как гусь с серебряным клювом, бык с золотыми рогами, человекоподобный образ и другие. Воршуд имеет и множество имён. Так, например, исследователи уже успели найти около 70 имён одного и того же божества — покровителя дома, семьи и рода, среди которых, такие как: Можга, Бигра, Пурга, Какся, Боня, Вортча и т.д.
У северных удмуртов одними из высших Богов также считаются: Куазь, который является покровителем атмосферы, погоды и погодных явлений; Мудор — покровитель родовой территории; Инву — Бог небесных вод, небесной стихии, дождя.
Пантеон языческих богов удмуртов довольно обширен. Исследователи насчитывают около 40 духов и божеств, а также их строгую иерархию. Нюлэсмурт (лесной человек) Лудмурт (полевик, луговик), Вумурт, Вупуш (водяной) Толпери (дух ветра), Кыль (злой дух), Мыж (болезнь, порча), Чер (злой дух эпидемических болезней), Коркамурт (Корка кузё) — домовой, Гидкуамурт (Гид кузё, гидмурт) — усадебный человек или хлевник, Мунчомурт (Мунчо кузё) — банный человек, By мумы (мать воды), Пызеп мумы, Чупчи мумы (матери рек Пызеп и Чупчи), Вожо мумы (мать летнего и зимнего солнцестояния); Музъем мумы (мать земли), Пужмер мумы (мать инея и ветра); Ин мумы (мать неба), Шунды мумы (мать солнца), Толэзь мумы (мать луны), Гудыри мумы (мать грома) Инву мумы (мать небесной воды), Вукузё — водяной, Тэлькузё — леший, Ягпери — дух бора, Кутӥсь — злой дух, насылающий болезнь, а также многие другие.
У удмуртов было развито языческо-жреческое сословие. Существует оно и в сегодняшние дни. В число главных представителей входят: жрец — вӧсясь, заклинатель — утись, резник — парчась, знахарь — туно и тӧро. Тӧро — человек, который пользуется большим уважением и присутствует на всех церемониях, праздниках, обрядах, жертвоприношениях и так далее.
Главными служителями культа у удмуртов являются жрец вӧсясь и утись. Вӧсясь — человек, который молится. Обычно выбирается на 12 лет или даже пожизненно. Интересным фактом является то, что в качестве жрецов обычно выбирают рыжеволосых, как наиболее любимых богами. Обязательными атрибутами жреца являются: головной убор и берёзовые ветви, которые спускаются с плеч.
Берёзе и берёзовым веткам в удмуртских верованиях уделяют особое внимание. Так, например, каждый, кто обращается к Богам, должен держать в руках или иметь на себе ветку берёзы. Утись — человек, который заклинает. У последнего имеются помощники, каждый из которых специализируется на определённом действии.
Один закалывает жертвенное животное, другой следит за жертвенным костром и так далее. Заклинания, которые являются одновременно и общением с Богами, и прошением, и магическим обрядовым действом, называются — куриськоны. Кроме служителей языческой веры, существуют также Туно — могущественные колдуны, знахари, шаманы.
Жреческое сословие, кроме всего вышесказанного, делится ещё на два крупных и основополагающих рода. Одни молятся Инмару и делают это только днём, вторые жрецы молятся его антиподу Луду и делают это только ночью. Эти два рода вовсе не враждуют, не считаются белыми и чёрными, хорошими и плохими и так далее. Весь мир, по мнению язычников удмуртов, держится на обоих столпах в равной степени и не может существовать один без другого. Но всё же, представители двух жреческих родов стараются не пересекаться, а члены их родов никогда не вступают в перекрёстные браки.
Удмуртским капищем можно назвать специальный деревянный дом, который называется — Куала. Это ритуальная бревенчатая постройка с двускатной крышей. Обычно такой ритуальный дом находится во дворе у жреца или в лесу. Здесь проходят славления Богов, принесение жертв и другие мероприятия в определённые для этого дни.
Кроме священных мест куала, существуют и другие святилища, например такие, куда по-традиции выбрасывают вещи умершего человека, где проводят обряд встречи весны, где приносят в жертву гуся, а также священные рощи (луд). Рощи состоят из, считающихся священными, деревьев, в число которых входят такие сорта, как: берёза, ель, сосна, рябина, ольха.
В язычестве удмуртов существуют идолы, которые изображают Богов и духов. Так исследователи находят древнейшие идолы, которые сделаны из дерева и даже из серебра.
Интересно и то, как представляли себе мир древние удмурты. Земля, согласно верованиям этого народа, держится на рогах священного подземного быка. Если бык стоит неподвижно, то в мире царит спокойствие и хорошая погода, если бык начинает двигать рогами, трясёт головой, то в мире наступают землетрясения и различные катаклизмы. Сам бык стоит на огромной рыбе, которая плавает в подземном море.
Удмуртская вера говорит о том, что не существует рая и ада (о чём говорит нам и славянская языческая вера). Есть мир людей (Явь, средний мир), мир, где живут духи или души умерших (Навь, нижний мир), а также мир, где обитают правящие Боги (Правь, верхний мир).
Язычество удмуртов, является гораздо более полным, чем язычество других народов, и подверглось уничтожению в меньшей степени. Попытки внедрения нового учения в языческие племена начались ещё в XIII веке, но первый зарегистрированный факт крестившихся произошёл только в 1557 году. Тогда Иван Грозный пожаловал привилегии 17 крестившимся удмуртским семьям.
После этого всё как будто бы затихло, и язычество вновь вернулось на своё место. Новая попытка искоренить язычество была предпринята в XVIII веке. На этот раз она стала более успешной, однако такое позднее вливание нового учения позволило сохранить язычество удмуртов практически в первоначальном виде. И до сих пор в некоторых селениях проводятся языческие обряды, живут жрецы, возводятся святилища, чтятся священные рощи и приносятся жертвы семейным духам Воршудам. Такое удивительное явление в какой-то мере может пролить свет на забытые традиции и нашего собственного язычества.
У дмуртская традиционная культура включает большое количество разнообразных молений, сопровождавших всю жизнь человека. Практически каждое событие отмечалось семейным, общинным (деревенским) или крупным общественным молением. В некоторых удмуртских локальных традициях, особенно в закамской, несмотря на запреты и гонения, моления не прерывались и во время советской власти.
Моления подразделяются на календарные, проводимые в определенное время года, окказиональные (по случаю засухи, мора скота, болезней), семейные.
Летние моления проходят в специально оборудованных сакральных местах — рощах луд . Пребывание в священной роще сопряжено с соблюдением строгих запретов: нельзя рубить и выносить за ограду деревья, нельзя осквернять место, нельзя ругаться и сквернословить, нельзя спать. Несоблюдение этих правил, согласно поверьям, ведет к наказаниям — болезням и даже смерти.
Деревенское моление гуртэн вöсь в деревне Вязовка Татышлинского района проходит в небольшой священной роще луд , расположенной неподалеку от деревни. Роща находится на склоне, внизу протекает небольшая речка Сильпошур. По составу деревьев роща, смешанная: наверху растут ель, липа, береза, около ручья — вяз. В роще находится небольшая поляна, где собирается и молится народ.
Немного ниже, ближе к ручью в особом сакральном месте молятся жрецы, туда никому нельзя заходить, кроме жрецов и их помощников. В этом же месте стоят котлы, рядом — небольшой деревянный стол, куда складывают принесенную ритуальную посуду, хлеб, табани (блины на дрожжевом тесте).
Деревенское моление гуртэн вöсь должно пройти на одну-две недели раньше, чем моление округой мöр вöсь . В молении гуртэн вöсь участвуют только представители одной деревни. Раньше посторонним и вышедшим замуж в чужие деревни запрещено было даже издали наблюдать за обрядом.
У жреца, как правило, было несколько помощников: тылась — тот, кто следит и поддерживает огонь, парчась — тот, кто закалывает жертвенное животное и разделывает тушу мяса. Одежда всех участников обряда должна отличаться от повседневной: и мужчины, и женщины надевают шортдэремы белого цвета, очень похожие по крою на расклешенные халаты с длинными рукавами. В настоящее время не все участники соблюдают эту традицию, однако жрецы всегда стараются надевать шортдэрем, который подвязывают ритуальным полотенцем, голову обвязывают длинным полотенцем наподобие тюрбана (в настоящее время надевают обычные фетровые шляпы, обернутые сверху белым полотенцем).
Рано утром в день моления жрец и его помощники приходят в священную рощу, разводят ритуальный огонь, который должен гореть все время моления. Жрец с помощниками готовит обрядовую кашу. Затем с блюдом каши в руках жрец становится на первую молитву — сизиськон (букв. ‘посвящение, обещание (богам)’). Этот этап моления является самым важным, в это время жрец от имени общины вступает в диалог с богами, просит их разрешить провести моление и выслушать просьбы членов общины.
Öстэ зугыт тöдьы бур Иммэрэ тэни.
Гуртэн ог кылысь-ымись лÿса,
Ог анайлэн-атайлэн нылыз-пиез кадь лÿса тэни.
Сюрэн-пелентöдь ыж сётüсько.
Зугыт тöдьы бур Иммарэ Кылтчинэ тэни.
Тулыс виясь вÿэд сяин тэни,
Гÿрласа улымон сётса ке мынсалэд
Зугыт тöдьы бур Иммарэ Кылчинэ тэни.
Пудоёс кырэ потон уапум дырья тэни
Ыштэк ческът вуостэ турымнёстэ ачид сётса ке мынсалэд…
Зугыт тöдьы бур Иммарэ Кылчинэ тэни.
Кизем-пальккем зуосыд тэни
Камыш куроен камыш гуриэн
Далтса ке мынсалзы…
Зугыт тöдьы бур Иммарэ Кылчинэ тэни.
Гуртэн ог кълысь-ымись лÿса,
Ог анайлэн-атайлэн нылыз-пиез кадь лÿса тэни
Мöр вöсе сётисько сюрэн-пелен мöр вöсь сётса пырисько.
Зугът тöдьы бур Иммэрэ Кълтчинэ.
Гид тыр пудоёсы тэни
Чышконо ыжэ, кысконо скалэ,
Вöйо вышкиен, муо вышкиен
Ачид сётса ке мынсалэд
Кабыл карса басьты,
Зугът тöдьы бур Иммэрэ Кылчинэ…
Зугът тöдьы бур Иммэрэ Кылчинэ тэни.
Азбар тыр чöж-зазегэн
Гурласа улымон сётыса ке мынсалэд.
Зугыт тöдьы бур Иммэрэ Кълчинэ
Мÿшо-вуэн улыны сётса ке мынсалэд.
Зугът тöдь бур Иммэрэ Кълчинэ тэни.
Шумпотса но шудзэ-бурзэ сётса мын вал.
Зугыт тöдь бур Иммэрэ Кылчинэ тэни.
Гуртэн ог кылысь-ымись лÿса
Ог анайлэн-атайлэн, нылыз-пиэз кадь лÿса тэни.
Мöр восез сюрэн-пелен тодь ъж сётисько
Лÿлзэ вирзэ аслыд сётса.
Зугът тöдьы бур Иммэрэ Кылчинэ тэни.
Зугът тöд´ъ бур Иммэрэ Кылчинэ тэни
Шумпотсалмы шудзэ-бурзэ сётса мын вал
Зугыт тöдьы бур Иммэрэ Кылчинэ тэни…
Зугыт тöдьы бур Иммэрэ Кълчинэ тэни.
Кабыл карыса басьты вал.
Зугът тöдьы бур Иммэрэ Кылчинэ.
Оминь. Кабыл карса басьты.
Остэ, светлый белый правый Инмар!
Всей деревней встав (букв. ‘одним языком-ртом’),
Как дети одних родителей (отца с матерью),
С рогами, ушами белую овечку жертвуем.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Подобно весенней текущей воде,
Если бы дал радостную (букв. ‘гудящую, громко звучащую’) жизнь.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Когда скотина выходит на выпас, не потерявшись,
Если бы дал вкусной воды-травы.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Если бы уродились с соломой толщиной с камыш,
С зерном как камышовые сережки.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Всей деревней встав (букв. ‘одним языком-ртом’),
Как дети одних родителей (отца с матерью),
На молении округой белую овечку с рогами, ушами жертвуем.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Если бы хлев полный скотины,
Овец с шерстью (букв. ‘которых нужно подстригать’),
Молочных коров (букв. ‘которых нужно доить’),
Бочонок масла, бочонок меда
Если бы сам дал.
Благословенно прими (моление)
Светлый белый правый Инмар-Хранитель.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Полный двор уток-гусей,
Если бы дал радостную жизнь.
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
С пчелами, водой жить, если бы дал,
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
С радостью да счастьем, если бы дал,
Светлый белый правый Инмар-Хранитель!
Всей деревней встав (букв. ‘одним языком-ртом’),
Как дети одних родителей (отца с матерью),
На молении округой белую овечку с рогами, ушами жертвуем,
Ее душу-кровь тебе самому жертвуем,
Светлый белый правый Инмар-Кылчин!
Светлый белый правый Инмар-Кылчин!
Обрадовались бы мы,
Если счастья нам дал,
Светлый белый правый Инмар-Кылчин!
Светлый белый правый Инмар-Кылчин!
Благословенно прими моление,
Светлый белый правый Инмар-Кылчин!
Аминь. Благословенно прими.
В это время на место моления прибывает народ из округи. Жрец встает на третью молитву с хлебом и ветками березы в руках. Теперь молятся с приготовленной на бульоне кашей. Затем накладывают кашу и мясо в тарелки, и все приступают к трапезе.
Моление мöр вöсь проходит через одну-две недели после деревенского моления.
Священная роща, в которой проходит моление округой у д. Новые Татышлы, находится в живописном месте, огражденном забором, и если он покосился, то его подправляют. В роще растут березовые деревья. Береза — одно из трех (наряду с елью и сосной) сакральных деревьев удмуртов. На небольшой поляне в центре рощи построен дом для припасов, хранения ритуальной посуды, утвари.
Внутри строения посередине стоит дощатый стол, по стенам скамейки. Рядом с этим строением на поляне установлено несколько длинных скамеек для молящихся.
В последние годы моление мöр вöсь проводится за один день.
Источник: molitvy-chtenie.ru