Суровый климат, большие расстрояния делают и жизнь в России, и любое производство дороже, чем во многих других странах.
Это не изменить.
Или смиритесь, примите её такой, как она есть. Или уезжайте
https://vk.com/id54802502
RussiaPost
Warning: count(): Parameter must be an array or an object that implements Countable in /var/www/u0666841/data/www/russiapost.su/wp-includes/comment.php on line 959
Оставить комментарий
Подпишитесь на нас и вы ничего не пропустите:
Источник: www.russiapost.su
МИНУСЫ ЖИЗНИ В РОССИИ 🤫 #россия #shorts #жизньвроссии
«Я хочу быть здесь, в моём личном горящем Хогвартсе»: девушки о том, почему осознанно остались в России
С начала «специальной военной операции» из России начали уезжать люди. Многие отправились в Грузию, Армению и Турцию. Однако не все, кто имеют возможность эмигрировать, делают это. Мы поговорили с тремя девушками о том, почему они решили остаться в России и что собираются сейчас делать.
«Даже сейчас, в этой ужасной точке, я продолжаю верить, что у России есть шанс на счастливое будущее»
Александра, 27 лет
Живёт в Москве.
Я живу одна, снимаю квартиру в Москве. В то утро, ещё толком не проснувшись, я зашла в телеграм и ярким пятном на фоне чатов увидела чёрный круг вместо картинки канала Юрия Сапрыкина. Я подумала: «Кто-то умер». А через секунду всё поняла. Я прочитала все новости в телеграм-каналах, наверное, раз пять. Просто не могла в них поверить.
Особенно нелепым казалось то, что они выходили всю ночь. Ты спишь — а мир в это время рушится. Так ведь не бывает?
Я позвонила маме. Мой родной младший брат — солдат-контрактник. В маленьких городах, откуда я родом, люди считают, что служить по контракту классно. До того, как всё началось, брат служил в Крыму. Большую часть времени в его части было спокойно и даже скучно: он подрабатывал таксистом, собирал ракушки на пляже, снял квартиру, завёл там кошку.
Но когда бывали командировки на границу с Украиной, мама сходила с ума, очень за него переживала.
Я боялась, что застану маму в истерике, что нужно будет её утешать — а я не смогу. В итоге истерика началась у меня: я не могла связать двух слов, всё время повторяла: «Ты видишь, что происходит?». Мама сказала, что всё видит. А потом заявила что-то про «восемь лет» и освобождение Украины от нацистов.
Она произнесла какую-то невероятно циничную, жестокую фразу — вроде «мы сейчас быстро их прижучим». И я бросила трубку.
От брата не было вестей 18 дней начиная с 22 февраля, это было очень тяжело, я готовила себя и к худшему. Но пару дней назад он вышел на связь. С ним всё в порядке, он сейчас в Крыму на границе с Украиной.
Мне удалось успокоиться, когда появился план: я знала, что сейчас попью чай, потом отправляю пару писем, а вечером «пойду гулять» — в том самом смысле. Краткосрочное планирование хорошо помогает справиться с неопределённостью, но после «прогулки» стало хуже, а не лучше. На мирный протест решилась крохотная группа людей — домой я шла с ощущением тотальной беспомощности.
О том, что можно уехать из России, я сначала даже не подумала. Казалось, что важно быть здесь, объединиться и что-то делать. Но мой круг общения начал уезжать сразу и массово. Меня это расстроило и даже немного возмутило — среди уехавших было много лидеров мнений, способных поддержать остальных.
Цена этой поддержки велика, и никто не вправе осуждать человека за его стремление к безопасности. Я испытала угрозу этой безопасности на себе, когда на одном из протестов меня задержали, потом судили и признали виновной. Сейчас я выплачу административный штраф, но при повторном задержании мне уже грозит арест.
Уехать — это здравая мысль, потому что никто не обязан класть свою жизнь на алтарь режима, который он не выбирал. У меня были планы, в которые я верила и ради которых старалась: я строила своё гнездо относительного благополучия, мечтала о семье, в которой я обеспечу своим детям определённый уровень благ и комфорта. Не понимаю, почему я должна от этого отказываться.
У меня есть возможность уехать. Разница только в том, что кто-то может позволить себе более или менее комфортную релокацию — опереться на финансовую подушку, на поддерживающего партнёра, на заграничный нетворк и уверенный английский. Ничего из этого у меня нет, но есть открытая шенгенская виза — в теории я могу хоть сейчас убежать без денег, без планов, в никуда. Но если говорить о моём желании это сделать — то у меня его нет, ни малейшего.
Знакомые предложили мне приехать к ним в Польшу — жить бесплатно, есть бесплатно, в общем, переждать в безопасности. Я была рада узнать, что так можно. Но спросила себя: «Что я буду чувствовать, если уеду?» И поняла, что мне будет паршиво.
В первые дни я увидела много антипримеров переезда. Я знаю людей, которые собрались и уехали за пару часов, сели на первый попавшийся рейс и даже толком не поняли, в какую страну летят и что там будут делать. Никто из них не взвешивал плюсы и минусы своих поступков, не оценивал последствия своих решений.
Я понимаю, почему так происходит: в панике очень сложно отделить свою тревогу от реальной угрозы. Тревога, неопределённость могут быть невыносимыми, и кажется, что единственный реальный способ защитить себя и прекратить этот ужас — превратить импульс в действие. Решение о переезде, экстренное планирование, суета сборов, первые дни аффекта в чужой стране — всё это даёт иллюзию контроля над своей жизнью и ситуацией.
У меня довольно большой опыт психотерапии, и моим изначальным — ещё много лет назад — запросом была работа со сверхсильными эмоциями. По своей природе я очень импульсивна, легко переполняюсь чувствами и сразу отыгрываю их: сначала делаю, потом думаю. Самый большой навык, который мне дала терапия, — это навык делать паузу.
Можно сказать, что я приняла решение не принимать решение. Я действительно не хочу отказываться от безопасной и «здоровой» жизни, которую может дать эмиграция. Но прямо сейчас переезд мне точно навредит, а не поможет. Я договорилась с собой взять время на подумать — несколько месяцев, за которые ситуация может довольно сильно поменяться.
Это прозвучит очень наивно, но я даже сейчас, в этой ужасной точке, продолжаю верить в то, что у России есть шанс на счастливое будущее. Какую-то опору в этом аргументе нам даёт история: в конце концов большие политические перемены всегда происходят во время кризиса.
Кроме того, я ощущаю, как велик багаж накопленного здесь, который нельзя будет взять с собой. Этот багаж не про реальные вещи, а про ощущения и понятия. Москва — очень комфортный для жизни город. С Россией связано моё хобби — я хожу по горам, и здесь много любимых мной и важных для меня мест, с которыми я не хочу расставаться.
Недавно в разговоре мне сказали, что ничего страшного не случится, если я заменю Эльбрус на Монблан. Нет, случится.
Сейчас все люди, которые мне по-настоящему дороги, находятся в России. Здесь тысячи социальных связей, которые годами формировали мой образ жизни, быт, картину реальности. Я не хочу от них отказываться.
Из тех людей, кто решил остаться, поразительно быстро сложилось сплочённое и поддерживающее комьюнити. Мне пишут незнакомые или почти незнакомые люди со словами заботы, утешения, предложениями пить вместе кофе и подбадривать друг друга. Не говоря уже о по-настоящему близких друзьях: у нас получается формировать вокруг себя островок относительного спокойствия и доброжелательности. Мы обсуждаем новости и то, что испытываем по поводу их, — но это никогда не кончается вспышками отчаяния. Я не говорю, что мы суперспокойные, просветлённые и познали дзен-буддизм — я могу прийти к друзьям взвинченная, но они как-то умудряются не заражаться от меня этим, приземлять мои чувства.
Источник: burninghut.ru
Neue Zürcher Zeitung (Швейцария): народ в глубинке борется за выживание — почему России так трудно понять саму себя и свою экономику
Автор статьи рассматривает деятельность социологов из фонда «Хамовники», изучающих российскую неформальную экономику. Согласно их представлениям, западные теории не годятся для осмысления российской ситуации, а реальные механизмы управления территориями и распределения ресурсов до сих пор до конца не осознаны.
Соня Марголина (Sonja Margolina)
Существует множество теорий, почему Россия все никак не может стать страной с современной рыночной экономикой. Согласно одной из них, проблема состоит в ее привязанной к природным ресурсам экономике. Но не исключено также, что дело в доминировании неформального ведения дел — эта сфера, имея очень давние традиции, весьма устойчива к модернизации.
Ребенок сидит рядом с матерью и скучает. Лишь его пальчики не хотят оставаться без дела — он постоянно сгибает и разгибает их и производит какие-то странные движения. Мать в ходе разговора тоже производит какие-то схожие движения пальцами. Но участники проекта, реализуемого частным Московским фондом поддержки социальных исследований «Хамовники», в рамках которого исследуются структура занятости и техник выживания в одном небольшом городке на Дону, знают, что это за странные движения.
Руководителю фонда «Хамовники» Симону Кордонскому нравится рассказывать такие истории. Родившийся в 1944 году на Алтае социолог изучал химию и биологию в Томском университете и защитил диссертацию по теме «Циклические процедуры научного исследования» в Новосибирском государственном университете. Во времена позднего СССР он входил в круги критически настроенной по отношению к системе интеллигенции, а после «Перестройки» построил успешную карьеру, поработав, в частности, генеральным директором Центра проблем гражданского общества и частной собственности и руководителем Экспертного управления администрации президента. С 2008 года Кордонский руководит кафедрой местного самоуправления московской Высшей школы экономики.
Неформальная экономика
В центре внимания его научных интересов находится неформальная экономика, в которой, похоже, задействованы даже пятилетние дети. Так, ребенок учится у своей матери вязать и машинально воспроизводит пальцами характерные движения. Многие жители городка под названием Новохоперск, где проживают участники этого интервью, задействованы в производстве пуховых платков и других товаров из козьего пуха и овечьей шерсти.
Когда социалистический строй, при котором люди работали с полной занятостью, рухнул, это имело катастрофические последствия, в первую очередь, для маленьких провинциальные городов и деревень. Именно для их жителей — многих и многих тысяч людей — старинные промыслы стали настоящим «спасательным кругом». В производстве пуховых платков — в работе «сети мануфактур», как ее называет Симон Кордонский — в тех краях принимают участие до 70 тысяч жителей. Он рассказывает с улыбкой, что по ночам в городе работает оптовая ярмарка, где товары закупают цыгане, перепродающие их потом в розницу. Будучи самозанятыми, люди не платят налоги и социальные страховые взносы, и для государства они остаются, по сути, «невидимыми».
Невидимая рука российского умения выживать — любимый научный «конек» Кордонского. Ему нравится все, что в реальной жизни работает в соответствии с собственными неписаными правилами и представлениями о справедливости — «понятиями». Если бы Кордонский был романтиком, он бы процитировал известные строки поэта-лирика Федора Тютчева: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», вышедшие из-под его пера в 1866 году. Но он не романтик и говорит, что Россию невозможно понять лишь потому, что ее оценивают неправильными мерками.
Потому что, хотя российские экономисты, социологи и административный персонал и приняли стандарты мышления своих англосаксонских коллег, именно это, по его словам, «и мешает нам оценивать отношения, в которых мы живем». Из этого несоответствия он делает суровый вывод: ни горячие сторонники либерального рынка, в 1990-х годах стремившиеся модернизировать Россию «с помощью лома», ни власть имущие, ни тем более законодатели ничего не могут поделать с реальными отношениями.
Страна попросту остается «неизмеренной». Поэтому властям недостает основ понимания того, как управлять территориями и правильно распределять ресурсы. Кодифицированное право сталкивается с «понятиями», по которым, собственно, живут люди в стране. Так что на региональном и местном уровне царит хаос.
Идиома реальности
Фонд «Хамовники», основанный в 2006 году предпринимателем Александром Клячиным, поставил перед собой цель изучить этот хаос. Сотрудники фонда проводят «полевые исследования» с участием антропологов, этнографов и социологов в отдаленных поселениях и всевозможных «медвежьих углах» — вплоть до Крайнего Севера и Дальнего Востока.
Они собирают и анализируют информацию, которая не находит отражения в официальной статистике и результатах опросов общественного мнения. Конечно, углубленные интервью и наблюдения на месте нельзя назвать оригинальными исследовательскими методами, но важно то, что им удается посмотреть на реальные социальные структуры «незамыленным взглядом». Речь идет о вещах, которые находят отражение не в абстрактных терминах и статистических данных, а в повседневных действиях и регулирующих механизмах. И результаты вполне заметны.
Так, эксперты фонда «Хамовники» уже много лет изучают различные формы самозанятости («промыслов»), которые после краха социалистической государственной промышленности, по сути, являют собой старинные формы производства из времен феодализма и раннего капитализма. В частности, можно говорить об «отходе» (сезонной трудовой миграции из деревень и малых городов в промышленные центры и столичные города). Количество неофициально занятых «отходников» оценивается в 15-20 миллионов. Наряду с «отходом» можно говорить и о так называемой «гаражной экономике», в которой трудятся миллионы самозанятых граждан, занимающихся самыми разными вещами от ремонта автомобилей и производства мебели до сдачи в аренду жилых гаражей. И чем меньше рабочих мест есть в том или ином регионе, тем больше людей задействованы в «гаражной экономике».
Третьей и довольно заметной формой «промысла» является собирательство. Речь при этом не только о сборе ягод и грибов, нелегальном рыболовстве или охоте на медведей, но и о неформальных лечебных практиках: магии, торговле травами, целительстве и религиозных обрядах, в частности, шаманизме. В общей сложности в России живут около 30 миллионов человек трудоспособного возраста, которые получают исключительно неофициальные доходы, идущие мимо российского бюджета. Еще восемь миллионов человек имеют неофициальные подработки. При этом общая численность трудоспособного населения в стране оценивается примерно в 80 миллионов человек.
Неформальные термины вроде «промысла» или «отхода», обозначающие трудовые отношения в России, в целом, отражают историческую архаику социальных и экономических отношений в стране — устойчивость «досовременности», которая после краха социалистического строя, по идее, должна была бы уступить место рыночной экономике.
Сырьевая экономика и сословное общество
Но в том-то и дело, что только «по идее». По словам Кордонского, превращения в «нормальное» государство с рыночной экономикой и классовой структурой не происходит. В целом ряде своих теоретических работ, таких как «Ресурсное государство» (2007), «Сословная структура постсоветской России» (2008), «Социоэкономические основы постсоветского режима в России» (Socio-Economic Foundations of the Russian Post-Soviet Regime) (2016), он рассматривает своеобразие «российской системы» и вопрос о том, почему страна, несмотря на все революции и реформы, все равно скатывается обратно к своей исходной «матрице», весьма устойчивой к попыткам модернизации.
Причины этого Кордонский видит в двух неразрывно связанных друг с другом феноменах: ресурсной экономике и сословном обществе. При этом под «ресурсами» он понимает не только приносящие стране прибыль природные ресурсы, но и всевозможные ценности, которые можно «продавать, распределять, хранить и списывать». Товары и деньги в «ресурсном государстве» являются, по его словам, «неправильной реальностью». Власти отбирают у одних «элементов системы» ресурсы и распределяют их между другими, но «таким образом, что недостаток ресурсов всегда можно использовать в качестве рычага власти». В итоге властям остается всего лишь манипулировать ограниченными ресурсами.
Ресурсы, по словам Кордонского, государство распределяет в соответствии со статусом того или иного сословия. При этом каждый получатель ресурсов возвращает какую-то их часть обратно дающей стороне (эта часть называется «откатами», которые являются неотъемлемым элементом экономической деятельности в России). По мнению эксперта, «откаты» не надо путать с коррупцией, которая обычно играет ключевую роль в отношениях между государством и рынком. В гораздо большей степени «откаты» можно сравнить с феодальной «сословной рентой»: каждый платит ее в соответствии со своим сословием. Парадоксальным образом именно борьба с «несуществующей коррупцией» стала для сословия госслужащих (спецслужб, полиции, органов юстиции) прибыльным «промыслом» и инструментом перераспределения государственных ресурсов, подчеркивает Кордонский.
Как бы то ни было, в России одновременно работают сразу две нормативные системы: официальная, прописанная в нынешних законах, и неофициальная, опирающаяся на «понятия». Они сосуществуют на одной территории и зачастую даже «в одном и том же человеке». Эта реальность, по словам Кордонского, является ответной реакцией на «перманентные усилия государства по модернизации» и существует она, по меньшей мере, со времен Петра Великого. Ее следствием стало бегство населения от государства в такую жизнь, где оно пытается выжить (занимаясь «промыслом»).
Так что в России, по мнению Кордонского, кодифицированное право, которое определяет экономические отношения, при этом не имеет легитимности и лишь провоцирует конфликты — вместо того, чтобы решать их. «Понятия» со своими закрепленными претензиями на тот или иной размер «сословной ренты», являются нелегальными, но легитимными в рамках отношений между экономическими и государственными субъектами, а «откаты» и репрессии являются регулирующими механизмами. Чем мягче будут штрафы для тех, кто пользуется «народным добром», тем больше будет его украденная доля. При этом иногда (при реализации некоторых крупномасштабных проектов) их доля может достигать 70% финансирования. Для сравнения: во времена сталинского террора «откаты» составляли жалкие 3-4%.
«Трудно осознать»
Кордонский на основе своих исследований делает весьма жесткие выводы. Во-первых, он отвергает анализ «российской системы» на основе позаимствованных на Западе понятий и методов, поскольку они подходят только для демократических стран с рыночной экономикой. Во-вторых, он поддерживает идею перевода государственных институтов из «официальной, но полной изъянов правовой сферы» в неофициальную сферу, «где люди живут по „понятиям“».
Нет ничего удивительного в том, что «традиционные» социологи при упоминании имени Кордонского пожимают плечами и называют его «дилетантом» и «странным». Их раздражает критика с его стороны, когда он говорит, что российские экономисты понимают собственную страну не лучше, чем иностранцы, и без конца прописывают ей рецепты, который терпят крах, сталкиваясь с реальной жизнью. Его утверждение, что рыночная экономика могла бы возникнуть в России лишь тогда, когда из проектов по регулированию и реформированию по западному образцу ушел бы Левиафан, а люди продолжили бы жить по своим «понятиям», действительно весьма спорно, тем более что довольно велика вероятность, что национальные особенности борьбы за выживание повлекли бы за собой все тот же крах. Как когда-то шутил британский социолог Теодор Шанин (Teodor Shanin), «развивающаяся страна — это страна, которая не развивается».
Так что же: следующая ночная ярмарка в небольшом городке на Дону так и останется всего лишь очередным «поворотом» на «карнавале» модернизации? По крайней мере, сам факт ее существования приоткрывает небольшое «окошко», в которое можно взглянуть на российскую «глубинку», а Кордонский и его коллеги знакомы с ней очень даже хорошо. Своими исследованиями, свободными от любых запретов на размышления, социологи вносят важный вклад в то, что своенравный российский народ со своими «понятиями» выйдет из тени западных проекций.
Источник: inosmi.ru