Почему крестьянам было выгодно уходить в город на заработки

Глава 2.3. Быт русских крестьян 18-19 веков. (Часть 6)

Итак, описав сельскохозяйственные работы крестьян, становится ясным, что лениться и бездельничать в деревне было некогда, да и, честно говоря, опасно для жизни, лень – прямой путь к нищете и голоду. Но для опровержения устойчивого мифа о русской лени, как особой национальной черте, этого недостаточно. Остается выяснить, что делали крестьяне зимой, а на Руси это время года занимало продолжительное время. Сразу вспоминается сказка о Емеле, лежащем на печи, но даже по этой сказке видно, что и зимой побездельничать не удавалось.

Много труда занимало отопление помещения, от заготовки дров, до периодической топки печи. Заготовить дрова было непросто. На северных и восточных окраинах леса было много, а в центральных и южных губерниях население испытывало нехватку топочного материала. Лес часто принадлежал крупным землевладельцам, помещикам и купцам, рубка в нем запрещалась.

Приходилось заменять дрова на хворост, солому, кизяки и другое. А еще нужна была хорошая древесина на лучины, смоль, изготовление различных предметов (посуды, мебели, полозьев для саней и многое другое). Продолжительные морозы вынуждали постоянно поддерживать тепло в избе, дрова нужны были и для приготовления пищи. Вот и выходит, чтобы лежать на теплой печи, Емеля должен был в течении дня принести дрова, растопить печь, поддерживать огонь, следить за углями и задымлением жилья.

МОЙ ЗАРАБОТОК НА ПРОДАЖЕ ЯИЦ

Из повседневных дел можно вспомнить и уход за скотиной, уборку помещений, приготовление пищи и многое другое. Чего стоит один только поход за водой: не всегда в деревнях были колодцы, иногда ходили на прорубь, которую надо было еще освободить от намерзшего льда, и ходить приходилось не раз, ведь воды требовали не только люди, но и скот.

Женщины всех возрастов долгими вечерами занимались прядением и ткачеством, вязанием и вышивкой. Мужчины чинили упряжь, снасти, изготовляли сани, колеса, следили за исправностью всего хозяйства и всех помещений. К тому же отдельные семьи, деревни или даже волости, как правило специализировались на определенном промысле: бондарное дело, кузнечное, гончарное, вырезание деревянных ложек и другой посуды и многое другое. О развитие народных промыслов мы отдельно поговорим чуть позже.

Отметим также, что русские крестьяне были глубоко верующими людьми, в летнее время, во время тяжелых полевых работ выбраться в храм было проблематично. Зато в зимнее время появлялась возможность пожить духовной жизнью. Крестьяне ходили в храм каждое воскресенье и субботу, на двунадесятые праздники, соблюдали посты, а на холодное время приходилось два самых продолжительных из них: Рождественский (Филипьев) и Великий пост. Суровая зима скрашивалась любимыми в народе церковными праздниками: Рождеством, святками, Крещением, масленицей. Подробнее об этом тоже чуть позже.

Как жили рабочие при царе | Пролетариат Российской империи

Наконец, с 18 века появляется такое распространённое явление, как отходничество, то есть уход из села на заработки на определенный срок. Занимались этим только юноши и мужчины, начиная иногда с 12-13 лет, но чаще с 16-17 лет. Отхожий промысел стал одним из значительных источников дохода русской деревни. Благодаря отходничеству, бедные семьи могли серьезно поправить свои дела.

Особенно развито это явление было в центральных губерниях, с большой долей бедных безземельных крестьян, живущих по соседству с крупными городами. Главным центром притяжения была Москва и Санкт-Петербург. Вплоть до самой революции, число людей, занимающихся отходничеством ежегодно росло. Сложно сказать какое общее количество уходило из села на заработки, но, видимо, к концу 19 века не менее 5 миллионов в год, в некоторых губерниях от 10 до 60% всего мужского населения [110].

Отхожие промыслы были очень разными — и по видам занятий, и по своей социальной сущности. Крестьянин-отходник мог быть временным наемным рабочим на фабрике или батраком в хозяйстве зажиточного крестьянина, а мог быть и самостоятельным ремесленником, подрядчиком, торговцем.

Примечательно, что до реформы 1861 года преобладающую часть отходников в центральном промышленном районе составляли помещичьи крестьяне. Это зафиксировано статистическим данными: количеством выданных помещиками временных паспортов. Так что, прикрепленность и пассивность крепостных, как доказательство их «рабского положения», не выдерживает никакой критики.

Как уже говорилось, крепостные крестьяне пытались перейти в разряд оброчных. А оброк легче всего было платить, занимаясь отхожим промыслом. Помещики этому не препятствовали, так как им самим это было выгодно.

Мобильность крестьян на самом деле была очень высока. Поражает их бесстрашная сезонная и многолетняя миграция на огромные расстояния. Как писал И.С. Аксаков «Я удивляюсь, как русский человек отважно отправляется на дальний промысел в места, совершенно чуждые, а потом возвращается на родину, как будто ни в чем не бывало» [цитата по 111].

От удаленности зависела и продолжительность отхода. Иногда уходили на долгий срок – 2-3 года. Но большинство отходников оставляло семью и хозяйство лишь на ту часть года, когда нет полевых работ. В центральном районе наиболее распространенный срок отходничества был от Филиппова заговенья (14/27 ноября) до Благовещенья (25 марта/7 апреля). [68]

Как и в сельском хозяйстве, со временем сформировалась определенная специализация по губерниям и, даже по отдельным селам. Так, Владимирская губерния издавна славилась мастерством плотников и каменщиков, каменотесов и штукатуров, кровельщиков и маляров. Ростовцы в Москве занимались огородничеством и последующей продажей овощей.

Например, в 30—50-х годах XIX века в Сущевской и Басманной частях Москвы, а также в Тверской-Ямской слободе были обширные огороды богатых крестьян из села Поречье Ростовского уезда. Они широко пользовались наймом своих земляков. Ярославцы в Москве становились разносчиками, сидельцами в лавках, парикмахерами, портными и трактирщиками. «Трактирщик не ярославец — явление странное, существо подозрительное», — писал И. Т. Кокорев о Москве сороковых годов 19 века [цитата по 112].

На специализацию селений влияло их географическое положение и природные условия. Так, в Рязанской губернии, в близких от Оки селениях, главным отхожим промыслом служило бурлачество и хлебная торговля. В лесистых районах той же Рязанщины преобладали промыслы, связанные с деревом.

Однако конкретный вид их зависел уже от местной традиции, создавшей свои приемы, свою школу мастерства. Так, ряд сел Спасского уезда специализировался на бондарном ремесле. В Егорьевском уезде Рязанской губернии многие селения специализировались на выделке деревянных берд, гребней и веретен.

Вообще деревянные промыслы развивались в лесистых районах России: Семеновский уезд, Сергиево-Посадский, Костромская губерния и т.д. Многие волости Петрозаводского уезда имели свою соответствующую деятельности репутацию. Кижские — столяры и конфетчики (их можно было встретить за этим занятием в Петербурге); рыборецкие — отличные, по замечанию современника, каменотесы; остречинские — стекольщики, толвуйские — плотники. А волости, прилежащие к Онеге, «отличаются искусными и бесстрашными судоходцами». [68]

Особым социальным явлением в России были владимирские офени (иначе коробейники) – странствующие торговцы мелким галантерейным товаром, которые даже сформировали особый язык (феню). Некоторые исследователи выделяют их в особую этно-социальную группу, считая продолжателями традиций скоморохов, состоящими в некоем тайном обществе. Торговали они иконами, свечами, лубочными картинками, книгами, иголками, обувью и прочим. В местах их расселения возникли знаменитые в последствии центры иконописи: Мстера, Палех, Холуй.

Известно, что они уходили торговать даже за пределы России: в Польшу, Грецию, Болгарию, Турцию. О масштабах торговли владимирских офеней иконами в Болгарии в последней четверти XIX века говорит такой любопытный факт: в селе Горячеве (Владимирской губернии), которое специализировалось на изготовлении разного рода экипажей, офени заказали весной 1881 года 120 телег особой конструкции, приспособленных специально для перевозки икон. Телеги предназначались для развоза палехских, холуйских и мстерских икон по Болгарии. [68]

Парни и мужики, собирающиеся в отход, формировали рабочие артели. Обычно главой артели (подрядчиком) становился крестьянин «позажиточнее и поизворотливее» других. Он сам подбирал из односельчан или жителей ближайших селений членов артели. Молодые парни и подростки становились подмастерьями, занимались готовкой пищи, уборкой и другой сопутствующей деятельностью.

Походив так несколько лет, они выбивались в мастера, а иногда и в подрядчики. Здесь, как и на селе больше всего ценилось трудолюбие. Лодырей с позором отправляли обратно в деревню. Таких презирали, за таких не хотели идти замуж.

Жизнь такой мужской крестьянской артели хорошо описал Мельников-Печерский. В своих экспедициях по Волге он мог не раз наблюдать артели лесорубов. Процитируем некоторые интересные его замечания из романа «В лесах»:

«Промеж себя в артели у лесников всякое дело ведётся начистоту. Зато уж чужой человек к артели в лапы не попадайся: не помилует, оберёт как липочку и в грех того не поставит. На работе артель золото, на сходке хуже казацкой сумятицы!

За неделю либо за две до лесованья артель выбирает старшого: смотреть за работой, ровнять в деле работников и заправлять немудрым хозяйством в зимнице. Старшой, иначе «хозяин», распоряжается всеми работами, и воля его непрекословна.

Он ведет счёт срубленным деревьям, натёсанным брусьям, он же наблюдает, чтобы кто не отстал от других в работе, не вздумал бы жить чужим топором, тянуть даровщину. У хозяина в прямом подначалье «подсыпка», паренёк-подросток, лет пятнадцати либо шестнадцати. Ему не под силу ещё столь наработать, как взрослому леснику, и зато подсыпка свой пай стряпнёй на всю артель навёрстывает, а также заготовкой дров, смолья и лучины в зимницу для светла и сугрева. Он же носит воду и должен всё прибрать и убрать в зимнице, а когда запасы подойдут к концу, ехать за новыми в деревню.

Зимница, где после целодневной работы проводят ночи лесники, — большая четырехугольная яма, аршина в полтора либо в два глубины. В неё запущен бревенчатый сруб, а над ней, поверх земли, выведено венцов шесть-семь сруба. Пола нет, одна убитая земля, а потолок накатной, немножко сводом. Окон в зимнице не бывает, да их и незачем: люди там бывают только ночью, дневного света им не надо, а чуть утро забрезжит, они уж в лес лесовать и лесуют, пока не наступят глубокие сумерки.

И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая на воле от зари до зари, обедая, когда утро ещё не забрезжало, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы. У людей по деревням и красная никольщина, и весёлые святки, и широкая масленица, — в лесах нет праздников, нет разбора дням. Одинаково работают лесники и в будни и в праздник, и, кроме подсыпки, никому из них во всю зиму домой хода нет. И к ним из деревень никто не наезжает.

Брань и ссоры во всё лесованье не дозволяются. Иной парень хоть на руготню и голова — огонь не вздует, замка не отопрёт, не выругавшись, а в лесу не смеет много растабарывать, а рукам волю давать и не подумает. Велит старшой замолчать, пали сердце сколько хочешь, а вздориться не смей. После, когда из лесу уедут, так хоть ребра друг дружке переломай, но во время лесованья — ни-ни.

Такой обычай ведётся у лесников исстари. С чего завелся такой обычай? — раз спросили у старого лесника, лет тридцать сряду ходившего лесовать хозяином. «По нашим промыслам без уйму нельзя, — отвечал он, — также вот и продажной дури в лесу держать никак невозможно (в смысле хмельного питья – прим. авт.), потому, не ровён час, топор из рук у нашего брата не выходит.

Долго ль окаянному человека во хмелю аль в руготне под руку толконуть. Бывали дела, оттого сторожко и держимся». Смолкли ребята, враждебно поглядывая друг на друга, но ослушаться старшого и подумать не смели. Стоит ему слово сказать, артель встанет как один человек и такую вспорку задаст ослушнику, что в другой раз не захочет дурить. » [цитата по 113].

В больших городах, благодаря спаянности и природной осторожности крестьян, сформировались свои диаспоры отходников-земляков, специализирующихся на определённом промысле и не пускающих к себе чужаков. Например, некоторые селения Юхновского уезда Смоленской губернии регулярно поставляли в Москву водовозов. В Москве приехавшие на промысел смоленские крестьяне объединялись по 10, а то и 30 человек. Совместно нанимали квартиру и хозяйку (матку), которая готовила им еду и присматривала за порядком в доме в отсутствие водовозов. Если отходник действовал не в артели, а индивидуально, он все-таки обычно устраивался на жительство у односельчан, перебравшихся совсем в город, но сохранявших тесную связь со своими родственниками в деревне.

Нет сомнения в том, что поездки в новые места, работа в других условиях нередко и жизнь в иной среде — все это расширяло кругозор крестьянина, обогащало его свежими впечатлениями, разнообразными знаниями. Развивались географические и социальные понятия, шло общение с обширным кругом лиц, делившихся своими суждениями. Но отходничество имело и свою отрицательную сторону. Оставляемые надолго семьи, холостяцкий образ жизни, поверхностное заимствования городской культуры вело к падению нравственности.

К тому же в самой деревне наблюдалась серьезная диспропорция населения, когда на долгий срок в деревне фактически оставались только женщины. Со временем удельный вес женщин в общей численности на селе только возрастал. Если в 1816 году на 100 мужчин приходилось 113 женщин, то в 1897 году уже 133 женщины [114].

Таким образом, на женские плечи ложилось всё крестьянское хозяйство, связанное с тяжелым физическим трудом. На это обращали внимание многие общественные деятели того времени. А Д.Н. Жбанков, известный земский врач и этнограф, написал об этом целую книгу с характерным названием «Бабья сторона» [115].

Возврат отходников весной был важным событием для деревни, фактически праздником, тем более, что их приход приурочивался к важным церковным датам: Благовещенье, Пасха. Несомненно, это было радостное событие – конец тягостной разлуки, подарки и гостинцы всем членам семьи (среди которых интересные необычные городские вещи), веселые разговоры о полученных впечатлениях, передача новостей, приветов и пожеланий от дальних родственников.

Описав в целом быт русского крестьянства, становится очевидным, что времени на лень и пьянство в деревне не было. Русские крестьяне отличались исключительным трудолюбием. Во всем годовом круге почти не оставалось праздных дней (а иногда и ночей), в том числе и зимних. Но наши предки умели не только эффективно трудиться, но и интересно отдыхать, иногда соединяя работу с праздником, о чем речь пойдет в следующей главе.

Источник: 1986vv.livejournal.com

“Отходничество” рубежа XIX — XX веков как портрет эпохи

В конце XIX века сельская Россия приходит в движение: и индустриализация, и отмена крепостного права побуждают крестьян искать заработки за сотни километров от дома. К началу XX века внутренняя миграция приобретает такие масштабы, что меняет само русское общество.

На фото — биржа труда крестьян-отходников на Каланчевской площади в Москве

1861 год. Россия вроде бы покончила с позором крепостной зависимости. Но гладко вышло только на бумаге. На деле на вчерашних помещичьих крестьян обрушилось непомерное бремя выкупных платежей — и безземелье: “сельским обывателям” с долгожданной свободой зачастую доставался лишь крохотный, “кошачий” надел, прокормиться с которого было практически невозможно. Остальное зависело от платежеспособности крестьянина и доброй воли помещика, а первое со вторым встречалось далеко не всегда.

С шестидесятых годов русская деревня массово снимается с места и уходит искать заработка за сотни верст от дома. Целые волости, особенно в Нечерноземной полосе, превращаются в “бабью сторону” — например, в Смоленской губернии на промыслы отправлялся едва ли не каждый второй. Из среднерусских деревень уходят в Москву водовозами и разнорабочими либо меняют сельское житье на казарменный быт на ткацких заводах Морозовых и Коншиных, на Глуховской мануфактуре и в Раменском, у фабриканта Малютина. Кто на севере — тем ближе Петербург, из Поднепровья идут в Крым наниматься на сельские работы, сибирцы идут искать нелегкий кусок хлеба на горных золотых приисках.

Нет, конечно, “отход” был популярен и раньше среди помещичьих крестьян, если рационально мыслящий помещик им “ярем. барщины старинной оброком легким заменил”. Но во второй половине XIX века, после того как реформа перевернула крестьянскую жизнь с ног на голову, отходничество приобрело невиданный размах. В начале века двадцатого авторы соответствующей статьи во всезнающем словаре Брокгауза и Ефрона констатируют: учету количество отходников, наводнивших русские дороги от чухонских болот до Кавказских гор и от Эстляндии до Сибири, просто не поддается.

Разные местности специализируются на разном. Ростовцы, например, прекрасные огородники — и весной мигрируют в Москву, Петербург и даже Ревель, где арендуют участки земли, чтобы снабжать столы тамошних жителей свежим горошком. Ярославцы идут в трактирщики. А из крестьян Владимирской губернии еще с допетровских времен традиционно выходят “офени” — торговцы мелочным товаром, лубками и иконами.

Многотысячные толпы отходников сложно подобрать под единую гребенку — здесь те, кому удается сколотить немалый по крестьянским меркам достаток, и те, кто оседает в тесных фабричных казармах на скудном жаловании, и те, кто перебивается копеечными сезонными заработками на полях и не каждый день знает, что будет есть вечером. Здесь и те, для кого отход — временный способ поправить положение, чтобы вернуться с деньгами к началу полевых работ, и те, кто, оставив землю на попечение родных, а то и вовсе забросив ее или сдав в аренду, делается “перекати-полем”.

ДОРОГА

Российское государство не слишком поощряло мобильность собственных подданных — особенно из податных сословий. Просто так взять и уйти на заработки было нельзя: необходимо было выправить “пачпорт”. А дело это в условиях российской бюрократии было далеко не всегда простым и притом для крестьянского дырявого кошелька довольно затратным. Паспорт крестьянину выдавался на определенный срок — до одного года, а помимо него необходим был еще и “билет на отлучку”. Сроки, на которые проситель документ запрашивал, определяли стоимость — так что выправка билета на длительное время оказывалась делом практически неподъемным.

“Всякий отправляющийся рассчитывает пробыть на заработках по крайней мере до Покрова (1 октября), а полугодовой билет стоит около рубля, да при этом почти никогда не обходится без того, чтобы волостной писарь, для которого время выхода рабочих составляет своего рода жатву, не сорвал по мере сил и возможности “на магарыч”. В этом отношении самым практичным народом оказываются киевцы. Сколько нам не приходилось нанимать черниговцев и полтавцев, все они запасаются почему-то непременно полугодовыми паспортами, тогда как киевцы, наученные горьким опытом, ограничиваются месячными билетами, стоящими всего гривенник. “Найду место, — рассуждают они, — проживу и по этому билету, а не найду, все же лучше десять копеек потерять, а не рубль” (А. Ярошко, “Рабочий вопрос на Юге”, 1894).

Что правда, то правда: иной работодатель не только не придирался к отсутствию у отходника нужных документов, но и отдавал “беспачпортным” предпочтение. Оно и понятно: обходиться такой работник будет дешевле, а зависимость от нанимателя в этом случае будет почти кабальной. Но такая кабала людей не пугала — как не пугала и дальняя дорога, а ведь до пункта назначения, повторим, могли быть сотни верст.

“Заробитчане” наших дней набиваются в душные плацкартные вагоны “нескорых” и “нефирменных” поездов. Для отходника века минувшего это было часто непозволительной роскошью. Даже там, где маршруты отходников совпадали с железнодорожной сетью, люди часто просто не могли купить себе билет — ведь еще неизвестно, удастся ли вернуться домой в прибытке.

Вот как, например, выглядела отправка партии отходников с Полтавщины или Киевщины на летние заработки в Крым:

“Обыкновенно, еще зимою собирается партия, большей частью односельчан, которые составляют артель. Кто-либо из членов артели покупает лошадь и повозку, в которую складываются убогие пожитки. Обыкновенно ежедневные переходы партий, идущих при подводе, не превышают 25 — 30 верст.

Весь путь до Каховки из более северных уездов Полтавщины равняется 500 верстам и более, из других мест немного ближе. Идущие при подводе обязательно совершают его пешком, так как владелец воза и лошади, и без того везущей пудов 20, а то и 30 клажи, безусловно не разрешает никому садиться, разве только разрешит это на короткое время какой-нибудь девушке, которая до того подобьется, что идти ей уже положительно невмоготу. Что представляют из себя ноги этих пешеходов, когда они добредают до ярмарки, можно себе представить легко”.

И понятно, что если утомительным неделям в пути по пыльным, разбитым дорогам можно было найти альтернативу — то альтернативой пользовались. Тот же самый путь из Малороссии в Каховку, на главную южную биржу крестьянского труда, можно было проделать и по Днепру. Для этого партией вскладчину покупались длинные челны — “дубы”; по прибытии на место, продав такой “дуб” на дрова, часть затраченной суммы можно было выручить обратно.

“Размеры дуба не всегда одинаковы, есть берущие двадцать душ, а есть и такие, которые выдерживают пятьдесят. Условия путешествия дубом, конечно, гораздо лучшие, нежели пешком, хотя бы и при подводе. Днепр чудно красив в это время года, когда полая вода покрывает все мели и затопляет плавни, а могучая прибрежная растительность покрывается своим брачным нарядом. Чтобы нам не говорили о грубости народа, малоросс всегда был и теперь остается большим “поэтом в душе”. ”

ТРУДОУСТРОЙСТВО

Финалом долгого пути для многих крестьян, особенно для не владеющих ценным мастерством, были биржи труда. В старой Москве такую биржу, например, можно было найти на недоброй славы Хитровом рынке:

“На площадь приходили прямо с вокзалов артели приезжих рабочих и становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на работу. После полудня навес поступал в распоряжение хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало. Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их и переодевались вместо сапог в лапти или опорки, а из костюмов — в “сменку до седьмого колена”, сквозь которую тело видно. ” (Гиляровский. “Москва и москвичи”).

А вот уже цитированный нами Ярошко красочно описывает Каховку — главный рынок найма всей Таврии, где прибывшие с севера крестьяне ожидали, пока какой-нибудь немец-управляющий не предложит им работы. Ожидание могло длиться долго.

“Над Каховкой висит словно какой-то туман — сухой, через который немилосердно палящее солнце кажется багрово-красным шаром. А между тем тысячи людей сплошною массой движутся по всем направлениям, гремит музыка в различных заезжих цирках, слышатся выкрикивания на тысячи ладов всевозможных торговцев. валяющимся прямо на разбитом песке площадей приходится очень плохо.

Покрытые пылью с головы до ног, они похожи на каких-то папуасов. Начнут варить кашу, а получается черт знает что. До воды далеко нужно ходить на самый Днепр. Правда, владелец Каховки. устроил было на одной из площадей колодезь, но. сдал его в аренду какому-то кулаку. А последний. назначил удивительную таксу; за чайник обыкновенной воды он требовал с рабочих по четыре копейки”.

На фабриках же наем “сезонщиков” обычно проходил в две смены. Один раз работников набирали после пасхальных празднеств — на лето и до осени; на Покров, в октябре, назначался второй, “зимний” набор. В эти дни состав фабричных работников мог обновиться более чем наполовину — так, если верить статистике, на фабриках московского промышленного региона на Пасху расчет получали до 60% рабочих. Но это и понятно: часто жители деревни, отправлявшиеся на заработки к тому или иному фабриканту, “делили” между собой сроки, договариваясь при этом следить за хозяйством отсутствующей “партии”.

Договоры о приеме на работу заключались как лично, так и артельно — в этом случае заработок также выдавался не персонально, а на артель. С 1886 года, впрочем, работник должен был получить на руки расчетную книжку, в которой должны были быть указаны размер и порядок выдачи заработной платы, штрафы и прочие условия. Тот же закон обязывал работодателя следить за состоянием документов сезонника — за принятие людей с просроченными или отсутствующими “пачпортами” ему полагался штраф. Но, как мы помним, многие этим правилом пренебрегали — как и сейчас делают управители многочисленных ГУПов и МУПов, справедливо полагающие, что беспаспортный и бесправный узбекский или киргизский рабочий выгоднее работника, принятого по ТК, — а этому можно даже зарплату при случае не платить.

А бывало и так, что, проделав долгий и утомительный путь, рабочий-отходник не мог найти места — и вынужден был возвращаться домой несолоно хлебавши, порой за сотни километров, без гроша в кармане. Тот же Ярошко описывает случай, когда среди украинских крестьян распространились слухи о грядущем строительстве канала через Перекоп. Идея такая действительно одно время обсуждалась в газетах, но позже была заброшена по причине бессмысленности и технической несостоятельности проекта.

“Но откуда было знать все эти тонкие комбинации хохлу какого-нибудь Лубенского или Золотоношского уезда? Он узнал, ему прочли в газетах “письмэнны люды”, что весною начнут откапывать Крым от России, что нужно, очень нужно рабочих и пеших, и с лошадьми, что деньги будут платить хорошие. И тронулась “сермяжная Русь” искать ветра в поле.

Приехавши, как обыкновенно, на ярмарку девятого мая, мы были удивлены, увидавши массу народу, пришедшего сюда с определенной целью — наняться на работу по каналу. когда их уверяли, что канал — выдумка, “дурна брэхня”, то они недоверчиво отходили. Нужно ли говорить, какое горькое разочарование постигло всех чаявших движения воды. Канала они не дождались, ожидая все каких-то “велыкых панив”, наемку в экономии прозевали и должны были возвратиться ни с чем прямо из Каховки, или же прошатались бесплодно все лето по таврическим и херсонским степям”.

ДОМОЙ

Но вот — если не брать таких вот несчастливцев — “сезон” отработан, деньги получены, и можно собираться домой, к семье и земле. И здесь начинается самое интересное.

Перелом, вызванный массовым отходничеством в крестьянской культуре, заметили еще современники. О том, что проникновение в деревню поверхностно воспринятой городской культуры в далеко не лучших ее образцах губит “чистый” исконный уклад сельской жизни, писали, например, славянофилы. Впрочем, такая точка зрения видится несколько спорной. Скажем лишь, что массовому отходу крестьян мы не в меньшей мере, чем системе земских школ, обязаны резким ростом грамотности на селе в конце XIX — начале XX века.

Как бы то ни было, процесс был довольно болезненный — “повидавшие мир” отходники на односельчан часто начинали смотреть свысока. То же, впрочем, часто случалось и с вернувшимися в село с военной службы.

“Смышленый парень, нуждою выгнанный из родного села, попадает в Москву за стойку кабака, содержимого земляком. Всякими правдами и неправдами сколотив деньжонок, приобретя кабацкий лоск, умение общаться с нужными людьми и глубокое убеждение, что с деньгами все можно, он возвращается на родину и, пользуясь безвыходным положением своих односельчан, начинает их жать. Обыкновенно такой человек открывает свое дело, т.е. открывает трактир, лавочку, чайную. Приобретя “положение” в крестьянском обществе, он арендует у соседнего помещика участки пахотной земли, сдает их от себя в аренду или обрабатывает сам, пользуясь трудом задолжавших ему крестьян, что порождает к нему скрытую ненависть” (Из архивов Российского этнографического музея, цитируем по статье А. Курцева “Ротационный характер отходничества крестьян в России на рубеже XIX — XX вв.).

К тому же возвращались не все. Данные московской переписи 1902 года слегка обескураживают: больше половины ее жителей оказались приезжими из села. В Петербурге количество “понаехавших” относительно к коренным было еще больше.

И фабричная казарма, и занавешенный тряпьем “угол” в набитой народом съемной квартирке для многих оказывались более привлекательными, чем возвращение домой. Особенно для молодых, вырвавшихся из-под неусыпного ока патриархального “опчества”. Хотя “культурный шок” от соприкосновения с городом переживали не все — многие, особенно бессемейные, в своих “углах” попросту спивались. Связь с землей была для них потеряна, и ничего, кроме собственных рабочих рук, у них и не оставалось.

Но и терять тоже было нечего — кроме собственных цепей. А это уже другая история.

Источник: www.solidarnost.org

Отходничество. Зачем крестьяне уходили «калымить»?

Что такое « отходничество » в Российской империи? Это форма деятельности крестьян, когда ради заработка член семьи уходит с постоянного места жительства в другую местность (часто — в другую губернию) для занятия определенным ремеслом.

Вид занятия крестьянина в «отходе» зависел от того, какое ремесло он успел освоить за свою жизнь. А от этого зависела местность, куда можно было податься на заработки. То есть потребности рынка регулировали миграцию крестьянских масс.

Крестьяне начали «отходничество» ещё с XVIII века, когда они ещё были полностью в крепостной зависимости и должны были нести повинности перед своим помещиком . Чаще всего на заработки отправляли тех членов семьи, которые мало могли пригодиться на земельных работах, либо лучше освоили другое ремесло. Потребность в «отходничестве» заключалась в том, что неся повинности и уплачивая подушную подать, крестьянину было очень трудно банально прокормить свою семью (особенно в нечернозёмном регионе — очень низкая урожайность).

Особое распространение данный вид деятельности получил после отмены крепостного права ( 19 февраля 1861 года ) и последующих выкупных операций. Крестьяне помимо выкупа обязаны были уплачивать государственные и земские налоги. Плодородность почв не увеличивалась, крестьянское хозяйство было максимально простым и не технологичным. Приходилось покидать свой дом и работать на « чужбине ».

Помимо высоких налогов и повинностей, были следующие причины «отхода»:

• Малоземелье среди крестьян
• Неурожайный год и голод
• Развитие товарно-рыночных отношений и потребность в рабочих руках

Чаще всего для отхожих промыслов характерен вахтовый метод. Но нередки случаи, когда крестьяне навсегда уезжали с семьями в те места, где можно было заработать больше, чем на своей родной земле.

Кстати, первое место среди регионов Российской империи по количеству «отходов» занимала Рязанская губерния . Именно из-за массовой миграции мужчин, которые подпоясывали топорики, которые провисали на животе и появился знаменитый персонаж « Рязанский косопуз ».

Памятник Рязанскому косопузу в городе Рязани. Скульптор — Н. Торхов

Какие формы работы были характерны для ушедших крестьян? Самые разные! Всё зависело от региона и места, куда совершался отход. Это могла быть работа на фабриках, чужой земле, мелкое кустарное производство, извоз, работа в сфере услуг (трактиры, гостиницы, и т.д.)

Но конечно в то время в России никто из работодателей не слышал об условиях труда (а если слышали, то три раза перекрестились бы от этой чуши). Поэтому условия труда были ужасные. Крестьяне на заработках питались очень скудно, рабочее время равнялось 12 часам и иногда было даже более того, крестьяне часто болели и умирали, так как «отход» совершался чаще всего в зимнее время (вне полевых работ).

Таким образом, как мы видим, крестьяне после отмены крепостничества стали ещё активнее уходить на заработки , несчастно влача существование своей семьи. Труд был ужасный, условия отвратительные, а заработная плата не всегда окупала это путешествие в другую местность. Конечно же, «отходничество» сохранилось и потом, в советское время. Сохранилось оно и сейчас. Только и в СССР , и в современной России это называется «вахтовый метод», да и условия труда стали заметно лучше.

Спасибо, что дочитали мой материал! Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте лайк! А также можете оставить комментарий и подписаться на мой канал!

Если вам интересен этот материал, то можете изучить другие статьи по Крестьянской реформе XIX века:

Источник: dzen.ru

Вместе весело пахать. Чем стала коллективизация для Советской России?

1 февраля 1930 г. в СССР началась массовая коллективизация. Чем стала она для страны – массовым убийством российской деревни или платформой, которая позволила СССР стать сверхдержавой? Нужна ли была коллективизация вообще и можно ли сегодня использовать опыт советских колхозов-миллионеров?

Мы до сих пор эксплуатируем эту базу

Нужна

Руководитель Центра экономической истории Института российской истории РАН, доктор исторических наук Виктор Кондрашин

С позиций современного знания дать однозначную оценку такому явлению, как коллективизация, не удаётся. Исторический опыт показывает, что индустриализация в любой стране мира сопровождается серьёзным ухудшением положения дел в деревне. Сгущая краски, конечно, можно сказать, что индустриализация способствует гибели деревни – во всяком случае, деревни традиционной, патриархальной.

Причина проста – деревня является ресурсной базой для индустриализации. Прежде всего она теряет человеческий капитал – люди уходят на заработки в города, на фабрики и заводы. Если учесть, что при этом деревня продолжает кормить и себя, и стремительно растущие города, то не надо удивляться тому, что местами она приходит в упадок и з­апустение.

Началось это не при большевиках, а гораздо раньше – во второй половине XIX столетия, когда Российская империя вступила на путь индустриальной модернизации. Проблемы у деревни возникли именно тогда, и проблемы серьёзные. В конце концов, нашумевшая в своё время книга земского врача и политического деятеля Андрея Шингарёва «Вымирающая деревня» вышла в 1901 г. Другое дело, что это был, скажем так, естественный рыночный процесс. Он не сопровождался регулярными массовыми репрессиями в отношении крестьян.

А вот сталинская индустриализация отличалась форсированными темпами. По сути, это была гонка. Эксплуатация деревни усилилась чуть ли не в десятки раз, причём с применением государственного насилия, с изъятием хлеба, раскулачиванием, массовыми репрессиями.

Однако здесь есть несколько моментов, которые часто упускают из вида. Например, относительная лёгкость, с которой советской власти удалось провести коллективизацию. Смотрите: с 1930 г. по I квартал 1932 г. в СССР произошло 13 893 антиколхозных выступления с общим количеством участников 2,5 млн чел. Имело место массовое сопротивление крестьян.

Однако власть довольно успешно с ним справилась. Да, применили всю мощь административно-репрессивного аппарата. Но надо помнить, что часть деревенского населения коллективизацию приветствовала. По переписи 1926 г. 67% крестьян были моложе 30 лет. Для сельской молодёжи коллективизация, индустриализация, культурная революция стали скоростными социальными лифтами.

Это была реальная сила, во многом обеспечившая успех сталин­ской схеме модернизации.

Надо признать ещё и тот факт, что ускоренные темпы модернизации вовсе не были личной прихотью Сталина и его окружения, которые будто бы только и мечтали о том, чтобы извести деревню. Да, эти люди воспринимали крестьян как опасную силу и во многом были настроены против них.

Но – и это важный момент – деревня считалась не врагом, которого надо уничтожить, а ресурсом, который надо использовать. Хищнически, варварски, но использовать. Это прекрасно видно по статистике хлебозаготовок. Четыре хлебо­заготовительные кампании периода коллективизации 1929–1932 гг. дали государству в 1,3 раза больше хлеба (4738,2 млн пудов), чем 7 лет НЭПа (3549,6 млн пудов). Это позволило в 1930 г. выйти на пик хлебного экспорта за все годы советской власти (5,84 млн т) и тем самым получить валютные средства для неотложных нужд и­ндустриализации.

Насколько же такая гонка была оправданной? Историк Андрей Соколов отмечал, что одним из факторов, который толкал руководство страны к ускорению индустриализации и коллективизации, была внешняя угроза. В Штабе Р­ККА на рубеже 1920–1930-х гг. её о­ценивали как вполне реальную. С запада – страны Малой Антанты в союзе с Францией и Англией, с востока – Япония. Вспомним хотя бы конфликт на КВЖД в 1929 г. и Маньчжурский инцидент 1931 г.

Словом, если смотреть на проблему формально, то коллективизация в целом прошла успешно. Но это был кратковременный успех. Колхозная система доказала свою эффективность в годы подготовки к войне и во время самой войны. То есть в экстремальных условиях, которые требовали нечеловеческого напряжения сил и запредельных жертв.

1 млн раскулаченных кресть­янских хозяйств общей численностью 5–6 млн чел., 4 млн выселенных кулаков, 5–7 млн жертв голода 1932–1933 гг. Вот цена, которую СССР заплатил за кратковременный успех ускоренной модернизации. Лично я считаю, что давно пора поставить памятник русскому крестьянину. Мужику, на крови и костях которого построена та материальная база, которую мы эксплуатируем до сих пор.

Второе крепостное право большевиков

Не нужна

Директор Чаяновского исследовательского центра Александр Никулин

Коллективизация стала в­еличайшей трагедией в истории российского крестьянства и на десятилетия вперёд обрекла сельское хозяйство СССР на н­изкую э­ффективность.

Колхозный строй – в том виде, в котором он утвердился при Сталине – превратил россий­скую деревню во внутреннюю колонию, из которой государ­ство выкачивало ресурсы на развитие промышленности и науки. В войну даже фашистские захватчики сохранили колхозы, понимая, что они лучше всего подходят для изъятия продовольствия у жителей оккупированных сёл. На пике коллективизации хлебозаготовки достигли в СССР такого размера, что в 1930 г. Союз в 9 раз увеличил экспорт зерна по сравнению с 1929-м. На вырученную валюту за рубежом покупалось оборудование и строились заводы. Но чтобы добиться этого, советская власть развязала против деревни необъявленную войну, в которой погибли миллионы людей.

Коллективизация была стремительной и насильственной. Крестьяне сопротивлялись, восставали целые сёла. На Северном Кавказе для подавления мятежей приходилось даже использовать армию. Более 1,5 млн раскулаченных были выброшены из родных домов и отправлены в необжитые районы Сибири и Дальнего Востока. Люди резали свой скот, не желая сдавать его в колхозы.

Животноводческое поголовье сократилось в 2 раза. И уже в 1932–1933 гг. разразился страшный голод в главных хлебных регионах страны. Хотя никаких природных причин – засухи или наводнений – для продовольственного кризиса в тот момент не было. Но продуктивность колхозного производства была такой низкой, а задания по сдаче зерна государству такими высокими, что, по разным оценкам, голод унёс от 4 млн до 7 млн жизней.

При этом крестьяне не были такими уж закоренелыми едино­личниками, какими их рисовала сталинская пропаганда. Товарищества по совместной обработке земли, сбытовые и кредитные кооперативы в ­1920-е гг. вполне успешно работали во многих уездах. О­днако такого рода коллективная деятельность не устраивала Сталина, так как не позволяла поставить деревню под полный контроль.

Тотальная коллективизация решила эту задачу. Но она уничтожила сельскую элиту – самых активных и зажиточных крестьян, находившихся во главе сопротивления насильственному обобществлению. Многие бежали из деревень в города, где было больше личной свободы. А те, кто остался, превратились в людей второго сорта. Паспорта, дававшие возможность беспрепятственно менять место жительства, у к­олхозников появились только в 1974 г.

После 1933 г. модель, предполагавшая обобществление всего и вся, была подправлена. Крестьянам разрешили вести подсобное хозяйство и торговать на рынках. Но ненависть к колхозам осталась. «Что такое ВКП(б)? Второе крепостное право большевиков», – горько шутили в деревне. И колхозно-совхозное производство в массе своей так и не смогло стать высокопродуктивным.

Иначе в начале 1960-х гг. не случился бы очередной продовольственный кризис, в результате которого СССР уже сам стал покупать за границей зерно. А привела к нему очередная атака на сельских част­ников, которая случилась уже при Хрущёве.

В 1970–­1980-е гг. в деревню хлынули нефтедоллары. Надои, урожаи, уровень жизни стали расти. Но было уже поздно: за десятилетия нового крепостничества для многих миллионов людей сельский труд потерял смысл. Обезлюдели и вовсе и­счезли тысячи сёл.

Колхозная уравниловка и подчинённость государственной машине лишили крестьянина главного – свободного труда на своей земле, личной заинтересованности в результатах этого труда. Колхозы уничтожили веками сложившуюся этику, изменили взаимоотношения в деревне. И само отношение к работе «на общество» было совсем не таким, как в фильмах про ударников пятилеток.

Подворовывать на ферме, пьянствовать в страду не считалось зазорным. Единственным местом, где люди по-прежнему выкладывались по полной, оставались семейные подворья и огороды. И только в связке «госдотации – колхоз – личное подсобное хозяйство» советская колхозно-совхозная система могла существовать.

По примеру СССР коллективизация проводилась в других соцстранах. Почти везде общест­венное сельхозпроизводство было менее производительным, чем семейные или фермерские хозяйства. Лишь в Венгрии, где колхозам было разрешено вступать в легальную кооперацию с семейными хозяйствами, удалось создать агросектор, который конкурировал и с Г­ерманией, и с США.

Операция «кооперация», или частный фермер

Колхозы и совхозы в нашей стране давно ушли в прошлое, а им на смену пришли разные формы хозяйствования: крупные агрохолдинги, сельхозпредприятия, фермеры (ИП). Страну также кормят 23 млн граждан, ведущих личное подсобное хозяй­ство (ЛПХ).

При этом многие эксперты считают: успех как отдельных фермеров и владельцев ЛПХ, так и сельского хозяйства России в целом кроется не в разрозненности, а в объединении мелких сельхозпроизводителей в кооперативы. Чем они выгодны? И охотно ли объединяются российские фермеры в кооперативы? Об этом «АиФ» рассказал президент Ассоциации кресть­янских (фермерских) хозяйств и сельхозкооперативов России (АККОР), депутат ГД Владимир Плотников.

Я считаю, объединение в кооперативы – это путь к развитию и прогрессу. Помните, как раньше писали на советских плакатах? «Вместе мы – с­ила!» В сельском хозяйстве точно так же. Совместными усилиями фермеры и владельцы личных подсобных хозяйств могут добиться значительно больших успехов. Но процесс кооперации должен быть исключительно добровольным и выгодным для каждого участ­вующего в ней сельхозпроизводителя. Никого никуда насильно загонять нельзя.

«Слава Богу, живём в другой стране»

На самом деле память о коллективизации ещё очень свежа в сознании наших людей. Когда фермеры собираются вместе, они обязательно вспоминают страшные истории из жизни своих предков – как их называли кулаками и мироедами, как отбирали скот и технику, как ссылали и расстреливали… Моего деда за то, что тот отказывался вступать в колхоз (он говорил: «Там одни бездельники»), тоже репрессировали, отправили в ссылку на 3 года и отобрали всё, что у него было в хозяйстве.

Слава богу, сегодня мы живём совсем в другой стране. Сейчас у людей есть возможность быть собственниками своей земли, иметь свои хранилища, трактора, технику… Это основа основ, и она должна оставаться непоколебимой. А современный сельскохозяйст­венный кооператив – это когда собственники добровольно объединяются, чтобы проще и быстрее решать свои задачи.

К примеру, в Новгородской обл. объединились два десятка фермеров и владельцев ЛПХ, чтобы повысить конкуренто­способность своей продукции. Построили большое современное овощехранилище с кондиционером и холодильными установками, где хранят, моют, перерабатывают и фасуют к­артофель. А потом уже в сетках по 3, 5 и 10 кг без участия разных посредников и перекупщиков отправляют напрямую на полки в торговые сети. То же самое делают с овощами, повышая их добавленную стоимость. Понятно, что одному мелкому фермеру подобный проект было бы не потянуть, а в условиях взаимовыгодной кооперации это оказалось возможно.

В Саратовской обл. развивается другой пример успешной кооперации. Там производители зерна выкупили элеватор (сооружение для хранения больших партий зерна и доведения его до кондиционного состояния), который теперь принадлежит фермерам – членам кооператива. Они свозят в него своё зерно, формируют большие партии и благодаря большому опту продают не по 9 рублей за кг, а по 11 с половиной. Есть разница? Это серьёзный плюс для того, чтобы л­юди объединялись в кооперативы.

Кооперативы – только на бумажке

Наша ассоциация А­ККОР была создана 30 лет назад, 23 января 1990 г., когда только начиналось фермерское движение в России. Сейчас в неё входят 93 тысячи фермерских хозяйств (всего их 188 тыс.) и 1,5 тысячи сельхоз­кооперативов. Всего их в нашей стране числится 5,5 тысячи, но на самом деле многие существуют только на бумаге. Увы, процесс объединения фермеров идёт не очень активно.

Дело это непростое, у людей должен быть стимул. Поддержка друг друга, взаимовыгодная помощь членов кооператива – это правильно и хорошо. Но если ещё и государственная поддержка будет идти через кооперативы, тогда эта форма организации начнёт развиваться более широко. Резервы для этого есть. И в конечном итоге от кооперации выиграют все.

Фермеры крепче будут стоять на ногах, потребители п­олучат больше качественной и доступной по цене продукции, государство заработает на экспорте. Да и жители с­ела станут жить лучше. Ведь не секрет, что именно фермеры сегодня становятся надёжной опорой для муниципалитетов в российской глубинке.

Они обеспечивают людей работой да ещё и поддерживают жизнь на селе: ремонтируют и чистят дороги, привозят односельчанам дрова, пашут огороды. Они приходят на помощь сельским школам, помогают с ремонтом зданий, продуктами, топливом. Они возрождают храмы и создают сельские музеи. Сегодня фермерский сектор даёт порядка 30% всего российского зерна и 33% – подсолнечника.

За последние 12 лет посевные п­лощади ежегодно увеличивались почти на 850 тыс. га и в 2019 г. с­оставили 24 269,9 тыс. га, или 30,4% от всей площади п­осевов. Поголовье коров растёт только у фермеров. Овец и коз в фермерских хозяйствах уже в 2 раза больше, чем в сельхоз­организациях. Более высоких темпов роста производства не даёт ни один другой сельско­хозяйственный уклад, и это бесспорный, зафиксированный Росстатом факт. А если фермеры будут действовать не в одиночку, а начнут объединяться в кооперативы, результаты с­танут ещё лучше.

Где в мире сохранились колхозы?

Коллективные хозяйства, подобные советским колхозам, существуют с­егодня лишь как экзотика.

Называются они производственными кооперативами. «В Германии, например, есть закон, в котором прямо записано, что «колхозы» имеют право на существование. В Европе была даже их ассоциация.

Но по факту их там, да и в других странах, например во Франции, почти нет, – поясняет главный научный сотрудник Центра агропродовольственной политики ИПЭИ РАНХиГС Василий Узун. – А если есть, то организуют их любители. Колхозов на 500–1000 человек уже не сыщешь: только небольшие хозяйства, максимум с тремя-пятью членами. Как правило, они занимаются потреб­кооперацией: договариваются о совместной деятельности, скажем, по переработке и реализации продукции. Собирают продукцию у фермеров и фермерских хозяйств: сортируют, моют, обрабатывают, оказывают услуги по её хранению.

Редки и немногочисленны колхозы по чисто экономическим причинам: они неэффективны. Любая производственная организация должна заботиться о выработке и условиях труда своих работников, накоплении капитала, обновлении и расширении производства и т. д. В коллективном хозяйстве делать это гораздо сложнее, поскольку все его члены равноправны и заставлять кого-то трудиться нет юридических полномочий. Успешные советские колхозы всегда имели твёрдого руководителя, который требовал с подчинённых и заставлял их делать то, что нужно. Это поддерживалось и обеспечивалось властью. А в рыночной экономике кто уполномочит одного члена кооператива принуждать что-то делать всех остальных?

Кибуцы, то есть сельхозкоммуны в Израиле, – тоже кооперативы, но со своей спецификой. Существуют они «по обстоятельствам»: людям, которые приезжают жить в еврейское государство, нужно временное занятие – вот их и привлекают в кибуцы. Но, как и колхозы, кибуцы очень неэффективны и находятся на государственном содержании, дотациях и субсидиях, их доля в экономике Израиля снижается».

Когда хозяин каждый

Владимир Хромых, председатель СПК колхоз «Родина» Новоселицкого района Ставрополья

Даже в царское время большинство крестьян состояли в сельских общинах, потому что совмест­но легче обрабатывать з­емлю.

Но в 90-е многие колхозы попали в сложную экономическую ситуацию, и селяне снова стали рассчитывать только на себя. В 1997 г. я возглавил СХП АОЗТ «Россия» (сейчас колхоз «Родина»), которое тогда находилось в стадии банкротства. У предприятия было 6 млрд неденоминированных рублей долга! Зар­плату работникам платили раз в год, и люди жили только за счёт подсобного хозяйства.

Как было вернуть веру в колхоз? Мы внедрили советский принцип работы на основе коллективного подряда, когда в договоре прописано, сколько процентов от сверхпланово произведённой продукции получит коллектив. В первый год в коллективе распределили дополнительно 800 т зерна. Люди поначалу даже не верили, что им отдадут то, что обещано. На третий год мы всю зарплату выплатили вовремя и даже дали премию по итогам года.

Об экономической эффективности колхозов говорит то, что они до сих пор сущест­вуют, хотя государство поддерживает только фермеров и агрохолдинги. Между тем в нашем районе у фермеров урожайность всегда ниже, чем в коллективных хозяйствах. И ни агрохолдинги, ни фермеры не вкладывают столько средств в инфраструктуру с­ела, сколько колхозы. Мы ежегодно на ремонт социальных учреждений села Китаевское выделяем 6–8 млн руб.

В колхозе все совладельцы, и каждый работник чувствует своё человеческое достоинство, а не так, как в агрохолдинге, где ты безмолвный исполнитель. У нас все решения принимаются сообща. Ежемесячно собирается правление. Крупные расходы, например на обновление техники, утверждает общее с­обрание колхозников.

Президент говорит, что проверки должны быть не чаще чем раз в 3 года. Но п­рокуратура нас может проверять хоть каждый день. Ветеринарные проверки проходят 4–5 раз в году, и если раньше ветслужба нам помогала, то сейчас выполняет только карательные функции. Хорошо бы, если бы сельское хозяй­ство дотировалось у нас, как за рубежом. А пока пусть государство нам хотя бы не мешает работать.

Источник: aif.ru