В № 16 «Красной Звезды», в статье «Ликвидация кулачества, как класса», в общем бесспорно правильной, имеются две неточности в формулировках. Мне кажется, что необходимо исправить эти неточности.
В статье сказано:
«В восстановительный период мы проводили политику ограничения капиталистических элементов города и деревни. С началом реконструктивного периода мы перешли от политики ограничения к политике их вытеснению.
Это положение неверно. Политика ограничения капиталистических элементов и политика вытеснения их не представляют две различные политики. Это одна и та же политика. Вытеснение капиталистических элементов деревни есть неизбежный результат и составная часть политики ограничения капиталистических элементов, политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества.
Вытеснение капиталистических элементов деревни нельзя приравнивать к вытеснению кулачества, как класса. Вытеснение капиталистических элементов деревни есть вытеснение и преодоление отдельных отрядов кулачества, не выдержавших налогового нажима, не выдержавших системы ограничительных мер Советской власти. Понятно, что политика ограничения эксплуататорских тенденций кулачества, политика ограничения капиталистических элементов деревни не может не вести к вытеснению отдельных отрядов кулачества. Поэтому вытеснение отдельных отрядов кулачества не может быть рассматриваемо иначе, как неизбежный результат и составная часть политики ограничения капиталистических элементов деревни.
История России. ХХ век. Лекция 16. Коллективизация | History Lab
Эта политика велась у нас не только в период восстановления, но и в период реконструкции, но и в период после XV съезда (декабрь 1927 г.), но и в период XVI конференции нашей партии (апрель 1929 г.), как и после этой конференции вплоть до лета 1929 года, когда наступила у нас полоса сплошной коллективизации, когда наступил перелом в сторону политики ликвидации кулачества, как класса.
Если рассмотреть важнейшие документы партии, начиная хотя бы с XIV съезда в декабре 1925 года (см. резолюцию по отчету ЦК ) и кончая XVI конференцией в апреле 1929 года (см. резолюцию «О путях подъема сельского хозяйства»), то нельзя не заметить, что тезис об «ограничении эксплуататорских тенденций кулачества» или «ограничении роста капитализма в деревне» идет всегда рядом с тезисом о вытеснении капиталистических элементов деревни», о «преодолении капиталистических элементов деревни».
Это значит, что партия не отделяет вытеснения капиталистических элементов деревни от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества, от политики ограничения капиталистических элементов деревни.
XV съезд партии, как и XVI конференция стоят целиком на базе политики «ограничения эксплуататорских стремлений сельскохозяйственной буржуазии» (резолюция XV съезда «О работе в деревне»), на базе политики «принятия новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне» (см. там же), на базе политики «решительного ограничения эксплуататорских тенденций кулака» (см. резолюцию XV съезда о пятилетке ), на базе политики «наступления на кулака» в смысле «перехода к дальнейшему, более систематическому и настойчивому ограничению кулака и частника» (см. там же), на базе политики «еще более решительного хозяйственного вытеснения» «элементов частнокапиталистического хозяйства» в городе и деревне (см. резолюцию XV съезда по отчету ЦК ).
Стало быть, а) неправ автор упомянутой статьи, изображая политику ограничения капиталистических элементов и политику их вытеснения, как две различные политики. Факты говорят, что мы имеем здесь дело с одной общей политикой ограничения капитализма, составной частью и результатом которой является вытеснение отдельных отрядов кулачества.
Стало быть, б) неправ автор упомянутой статьи, утверждая, что вытеснение капиталистических элементов деревни началось лишь в период реконструкции, в период XV съезда. На самом деле вытеснение имело место и до XV съезда, в период восстановления, и после XV съезда, в период реконструкции. В период XV съезда была лишь усилена политика ограничения эксплуататорских тенденций кулачества новыми добавочным мерами, в связи с чем должно было усилиться и вытеснение отдельных отрядов кулачества.
В статье сказано:
«Политика ликвидации кулачества, как класса, великом вытекает из политики вытеснения капиталистических элементов, являясь продолжением этой политики на новом этапе».
Это положение неточно и потому — неверно. Понятно, что политика ликвидации кулачества, как класса, не могла упасть с неба. Она была подготовлена всем предыдущим периодом ограничения, а значит и вытеснения капиталистических элементов деревни.
Но это еще не значит, что она не отличается коренным образом от политики ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни, что она является будто бы продолжением политики ограничения. Говорить так, как говорит наш автор, — значит отрицать наличие перелома в развитии деревни с лета 1929 года. Говорить так — значит отрицать тот факт, что мы проделали за этот период поворот в политике нашей партии в деревне. Говорить так — значит создать некоторое идеологическое укрытие для правых элементов нашей партии, цепляющихся теперь за решения XV съезда против новой политики партии так же, как цеплялся в свое время Фрумкин за решения XIV съезда против политики насаждения колхозов и совхозов.
Из чего исходил XV съезд, провозглашая усиление политики ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни? Из того, что, несмотря на это ограничение кулачества, кулачество, как класс, все же должно остаться до поры до времени. На этом основании XV съезд оставил в силе закон об аренде земли, прекрасно зная, что арендаторами в своей массе являются кулаки.
На этом основании XV съезд оставил в силе закон о найме труда в деревне, потребовав его точного проведения в жизнь. На этом основании была еще раз провозглашена недопустимость раскулачивания. Противоречат ли эти законы и эти постановления политике ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни? Безусловно, нет.
Противоречат ли эти законы и эти постановления политике ликвидации кулачества, как класса? Безусловно, да! Стало быть, эти законы и эти постановления придется теперь отложить в сторону в районах сплошной коллективизации, сфера распространения которой растет не по дням, а по часам. Впрочем, они уже отложены в сторону самим людом колхозного движения в районах сплошной коллективизации.
Можно ли после этого утверждать, что политика ликвидации кулачества, как класса, есть продолжение политики ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни? Ясно, что нельзя.
Автор упомянутой статьи забывает, что нельзя вытеснить класс кулачества, как класс, мерами налогового и всякого иного ограничения, оставляя в руках этого класса орудия производства с правом свободного пользования землей и сохраняя в нашей практике закон о найме труда в деревне, закон об аренде, запрещение раскулачивания. Автор забывает, что при политике ограничения эксплуататорских тенденций кулачества можно рассчитывать на вытеснение лишь отдельных отрядов кулачества, что не противоречит, а наоборот, предполагает сохранение до поры до времени кулачества, как класса. Чтобы вытеснить кулачество, как класс, для этого недостаточно политики ограничения и вытеснения отдельных его отрядов. Чтобы вытеснить кулачество, как класс, надо сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производственных источников существования и развития (свободное пользование землей, орудия производства, аренда, право найма труда и т.д.).
Это и есть поворот к политике ликвидации кулачества, как класса. Без этого разговоры о вытеснении кулачества, как класса, есть пустая болтовня, угодная и выгодная лишь правым уклонистам. Без этого немыслима никакая серьезная, а тем более сплошная коллективизация деревни. Это хорошо поняли бедняки и середняки нашей деревни, громящие кулачество и осуществляющие сплошную коллективизацию. Этого не понимают еще, по-видимому, некоторые наши товарищи.
Стало быть, нынешняя политика партии в деревне есть не продолжение старой политики, а поворот от старой политики ограничения (и вытеснения) капиталистических элементов деревни к новой политике ликвидации кулачества, как класса.
«Красная Звезда» № 18,
21 января 1930 г.
Подпись: И. Сталин
Источник: petroleks.ru
Половина крестьян были раскулачены по политическим мотивам
Каковы были формальные причины «раскулачивания» и кем были «кулаки» на самом деле? Каков был масштаб репрессий против крестьян в начале 1930-х годов? Об этом на лекции «Раскрестьянивание по-советски: суть и масштабы кампаний по коллективизации и «раскулачиванию» на Урале» рассказал доцент факультета экономических наук ВШЭ Алексей Раков. Лекция состоялась в рамках проекта «Университет, открытый городу: лекционные четверги в музеях Москвы» в Музее истории ГУЛАГа.
«Раскулачивание» или раскрестьянивание
Алексей Раков рассказал, что его первоначальный интерес к этой теме был вызван личными причинами: он хотел найти информацию о родственниках, которые пережили «раскулачивание». Сведения о своей семье в архивах он не нашел, зато обнаружил множество других историй, которые выросли в архивное исследование по всему Уралу — самому крупному району спецпоселений. Исследование проводилось на основе анализа базы данных по «раскулаченным» крестьянам Южного Урала (Троицкого, Челябинского и Златоустовского округов) и базы данных по спецпереселенцам этого региона — крестьянам, переселенным сюда из других областей в 1930-1934. В первую базу вошли списки кулацких семей, подлежащих выселению, списки и характеристики лиц, лишенных избирательного права, и анкеты и личные карточки спецпереселенцев. Размер выборки, занесенной в базу данных «»Раскулаченные» крестьяне Южного Урала (1930-1934 гг.)», составил 1461 семью (или 16,8%), подвергшуюся «раскулачиванию».
Отталкиваясь от гипотезы о том, что значительная часть «раскулаченных» крестьян Южного Урала попали в эту категорию по политическим, а не по формальным экономическим параметрам, исследователь поставил перед собой две задачи. Во-первых, проверить, насколько «раскулачивание» соответствовало прописанным в нормативно-правовых актах критериям, в частности, Постановлению СНК СССР от 21 мая 1929 года, а, во-вторых, выяснить, кто подпадал под определение «кулаков», были ли эти люди действительно настолько богаты, как принято считать.
ОГПУ занималось «раскулачиванием» исходя из количественных планов, которые в советской традиции стремительно перевыполнялись
Как объяснил лектор, термин «раскулачивание» взят в кавычки неслучайно. Сделано это потому, что «ликвидация кулачества как класса» была сталинской идеологемой. Выступая на Всесоюзной конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 года, Сталин провозгласил «ликвидацию кулачества как класса». Хотя даже если обратиться в главному авторитету в этой области В.И.
Ленину, «кулаки» классом никогда не являлись. Раскрестьянивание же — более универсальный общеевропейский термин, означающий переход от индивидуального хозяйства к коллективному.
Планы и советская модель их претворения в жизнь
По замыслу Сталина, кампании по коллективизации и «раскулачиванию» должны были идти параллельно, так как «раскулачивание» давало средства для формирования колхозов.
ОГПУ занималось «раскулачиванием» исходя из количественных планов, которые в советской традиции стремительно перевыполнялись: минимальный план — 18,5 тыс. «раскулаченных» семей на Урале, максимальный план — 24,5 тыс. семей. В реальности уже в 1931 году было «раскулачено» более 28 тыс. семей, к 1933 году — более 31 тыс. семей.
При этом любая публичная информация о методах, которыми осуществлялось «раскулачивание», была недопустима: «Категорически запрещается воспроизводить в печати публикацию фактов расстрела кулацких элементов, примите точно к исполнению», — пишет в телеграмме первый секретарь Уральского обкома ВКП (б) Иван Кабаков.
Юридические казусы советского права
Разбирая по пунктам признаки «кулацкого» хозяйства, записанные в Постановлении СНК СССР от 21 мая 1929 года и анализируя законодательную практику того периода, Алексей Раков обращает внимание на различные юридические казусы и нестыковки.
В частности, согласно Постановлению СНК СССР от 21 мая 1929 года, хозяйство признается «кулацким», если оно систематически применяет наемный труд. Но к этому времени еще не был отменен закон, разрешивший во время НЭПа наемный труд (его отмена состоялась позже, 1 февраля 1930 года). «Фактически перед нами ситуация, когда государство само себя объявляет вне закона, когда закон начинает иметь обратную силу. И это при том, что советские колхозы отчаянно нуждались в наемном труде, им не хватало рабочих рук, и сами колхозники были вынуждены нанимать своих односельчан на работу для сбора урожая», — говорит автор.
Еще один признак — в хозяйстве имеется мельница, маслобойня, сушилка и другие промышленные предприятия с механическим двигателем. По факту же при «раскулачивании» на местах учитывалась только первая часть определения — наличие сельскохозяйственных машин, под которыми понимались грабли, лопаты, тяпки, а собственно «механический двигатель» благополучно опускался.
- если хозяйство систематически применяет наемный труд;
- если в хозяйстве имеется мельница, маслобойня, сушилка и другие промышленные предприятия при условии применения в них механического двигателя;
- если хозяйство систематически сдает внаем сложные сельскохозяйственные машины с механическими двигателями;
- если хозяйство сдает внаем отдельно оборудованные помещения под жилье или предприятие;
- если члены хозяйства занимаются торговлей, ростовщичеством, коммерческим посредничеством или имеют другие нетрудовые доходы (в том числе служители культа);
- предельный размер дохода, облагаемого единым сельхозналогом, ниже которого хозяйство не считалось «кулацким», составлял 300 рублей на едока, но не более 1500 руб. на хозяйство.
Позднее перечень признаков неоднократно дополнялся. Сначала добавили еще два: во-первых, аренду земли, садов и виноградников, а во-вторых, эксплуатацию окружающего населения посредством работы на дому при наличии промпредприятия или сдачи в аренду этого предприятия. В 1931 году право на дополнение перечня этих признаков было предоставлено облисполкомам.
Все для индустриализации страны
«Раскулачивание» и коллективизация шли одновременно с индустриализацией страны и по сути финансировали ее. Во-первых, за счёт экспорта зерна, он вырос с 178 тыс. тонн в 1929 году до 1,7 млн тонн в 1933 году. Деревня стала одним из источников советской индустриализации — отбираемый у крестьян хлеб шел на экспорт, а на вырученную валюту покупали станки. Но так как зерно у крестьян сначала закупалось по невыгодным для них ценам, а потом и вовсе изымалось, то в условиях неурожая и действий властей это привело к голоду 1932-1933 годов, унесшему жизни 8 млн человек.
Единый сельскохозяйственный налог от единоличных хозяйств в 1932 году на Урале составил более 382 млн руб., для сравнения — отчисления от всех уральских предприятий тяжелой промышленности составили 388 млн руб.
Во-вторых, перекачка средств из деревни в город осуществлялась с помощью не только «ножниц цен», но и налогов. Единый сельскохозяйственный налог от единоличных хозяйств в 1932 году на Урале составил более 382 млн руб., для сравнения — отчисления от всех уральских предприятий тяжелой промышленности составили 388 млн руб. В 1933 году план на исполнение сельхозналога составил уже более 760 млн рублей только по Уралу.
Также существовала и практика самообложения, которое только на Урале в 1932 году принесло в бюджет 485 млн рублей. Кроме того крестьяне, попавшие под репрессии, в обязательном порядке подвергались индивидуальному обложению. Применялась прогрессивная шкала налога, которая доходила до 70%.
Самообложение — это форма первоначально добровольного участия населения в расходах на хозяйственное и культурное строительство, получившая распространение в период проведения коллективизации. Эти сборы часто повторяли сельскохозяйственный налог, но расходовались на местные нужды. При этом вопрос о введении самообложения решался на общих собраниях жителей деревень и сел, а принятое решение было обязательным для всех. Постепенно в 1930-е годы «добровольность» исчезла.
Экономический показатель «раскулачивания»
Все «кулаки» были официально разделены на три категории.
В первую категорию попадали представители контрреволюционного актива, их дела рассматривали спецтройки в составе представителей ПП ОГПУ, обкомов ВКП (б) и прокуратуры, а члены семей выселялись в отдаленные районы с конфискацией всего имущества или расстреливались.
Вторая категория — наиболее богатые «кулаки», «опора антисоветского актива», подлежали выселению на спецпоселение, в эту категорию включали и «подкулачников», то есть всех сочувствующих «кулакам».
К третьей категории относились все остальные «кулаки», которые, должны были переселяться внутри области или края.
Среднестатистический глава семьи был «раскулачен» в 1930 году по второй категории, являясь трудоспособным русским мужчиной в возрасте 45 лет, который уже был лишен избирательных прав в 1929-1930 годах за эксплуатацию батраков и сельскохозяйственных машин. Он платил индивидуальный налог, не был под судом (всего 25% были судимы, из них лишь 10% имели чисто уголовный характер), не служил в армии, обладал посевом чуть более 10,5 десятин.
Исследователь задается вопросом: посев чуть более 10,5 десятин — много это или мало? Соответственно, были ли эти люди зажиточными, как принято считать? Для сравнения: перед революцией в 44 губерниях европейской России 10 млн дворов имели в среднем прядка 9 десятин земли.
До революции земли Троицкого округа, который и рассматривается в исследовании, входили в состав Третьего отдела Оренбургского казачьего войска. Согласно Положению о размежевании земель Оренбургского войска 1876 года, на одну войсковую душу должно было приходиться не менее 30 десятин земли, 24 десятины пашни, 3 — луга. А в дальнейшем стали выделять о 30 до 100 десятин, и на один казачий двор могло приходиться от 60 до 200 десятин земли. Таким образом, получается, что посев в 10,5 десятин для семьи — это совсем немного, фактически это средний размер, делает вывод лектор.
О чем это говорит? «Раскулачивание» шло, в первую очередь, по политическим мотивам, главным из которых была враждебность крестьян по отношению к советской власти.
Согласно исследованию Алексея Ракова, в 1930 году — в первый год кампании —доля «раскулаченных» не по признакам зажиточности приближалась на Южном Урале к 50%. По мнению докладчика, это объясняется как практикой перевыполнения норм, так и теми цифрами, которые были спущены сверху. Согласно Директиве Политбюро ЦК ВКП (б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30.01.1930 года, общая численность «кулаков» устанавливалась в пределах 3-5% всех крестьянских хозяйств. Но по данным динамической переписи Центрального статистического управления, доля «кулацких» хозяйств только в РСФСР сократилась с 3,9% в 1927 году до 2,2% в 1929 году, то есть еще накануне коллективизации. Следовательно, заданные цифры никак не могли быть выполнены — к концу 1929 года по всей стране оставалось менее 600 тыс. семей, отнесенных к «кулацким».
Можно сделать вывод, что к середине 1930-х годов в процессе «раскулачивания» была уничтожена наиболее активная и предприимчивая часть крестьянства, которая могла бы поднять экономику страны, как это и происходило во время НЭПа. Второй жертвой стали те, кому приписывали политические мотивы, или те, кому действительно по разным причинам не нравилась советская власть.
Источник: www.hse.ru
Царский министр о кулаках и кулачестве. 1892 год.
11.3 K 16:11 — 14/Сен/20 Редут (8 лет 8 месяцев)
Приведённый ниже текст был опубликован в 1892 году. Его автор, Алексей Сергеевич Ермолов — отнюдь не революционер. Наоборот он действительный тайный советник, статс-секретарь и член Госсовета, а в дальнейшем царский министр земледелия и государственных имуществ.
VI. Пагубное влияние развития ростовщичества и кулачества в сельском быту
В тесной связи с вопросом о взыскании упадающих на крестьянское население казённых, земских и общественных сборов и, можно сказать, главным образом на почве этих взысканий, развилась страшная язва нашей сельской жизни, в конец её растлевающая и уносящая народное благосостояние, — это так называемые кулачество и ростовщичество. При той безотлагательной нужде в деньгах, которая является у крестьян, — для уплаты повинностей, для обзаведения после пожара, для покупки лошади после её покражи, или скотины после падежа, эти язвы находят самое широкое поле для своего развития.
При существующих, установленных с самыми лучшими целями и, быть может, вполне необходимых ограничениях в отношении продажи за казённые и частные взыскания предметов первой потребности крестьянского хозяйства, а также и надельной земли, правильного, доступного крестьянам кредита не существует вовсе. Только сельский ростовщик, обеспечивающий себя громадными процентами, вознаграждающими его за частую потерю самого капитала, приходит ему на помощь в случаях такой крайней нужды, но эта помощь, конечно, дорого обходится тому, кто к ней раз обратился.
Однажды задолжав такому ростовщику, крестьянин уже почти никогда не может выбраться из той петли, которою тот его опутывает и которая его большею частью доводит до полного разорения. Нередко крестьянин уже и пашет, и сеет, и хлеб собирает только для кулака. Известно, что помещику при взысканиях с крестьян, по исполнительным листам, за самовольный уход с работы, за невыполнение принятых на себя обязательств и т.п., в огромном большинстве случаев оказывается совершенно невозможным что-либо с них получить, — многие считают даже излишним обращаться в подобных случаях к суду. Но сельский ростовщик и без суда всегда с лихвою вернёт себе своё, не теми, так другими способами, не деньгами, так натурой, зерном, скотиной, землёй, работой и т.п.
Впрочем, сельские ростовщики умеют обставлять свои операции таким образом, что и суд, по крайней мере прежний мировой гражданский суд, стоявший на почве формальных доказательств, обыкновенно являлся на помощь сельскому ростовщику в его хищнической деятельности разорения крестьянства. Весьма естественно, что крестьянин, незнакомый с обрядовой стороной судопроизводства, запутываемый разного рода, большею частию непонимаемыми им самим, обязательствами, на суде оказывался бессильным доказать свою, если не формальную, то фактическую правоту, и суд нередко присуждал с него взыскание, в 5-10 раз превышавшее размер действительно должной им суммы.
Действуя векселями, неосторожно ему выданными и вооружась исполнительными листами, которых очень часто суд не вправе не выдать, сельский ростовщик в то же время развращает, спаивает слабых членов зажиточных семей, опутывает их фиктивными долговыми обязательствами, выданными на сумму в 10-20 раз большую против действительного долга, и разоряет массы крестьян в самом полном смысле этого слова. Трудно поверить, до каких размеров доходят те проценты, которые взимаются с крестьян за ссуженные им деньги и которые находятся главным образом в зависимости от степени народной нужды.
Так, в летнее время, особенно в виду благоприятного урожая, ссуда даётся не более, как из 45-50% годовых, осенью те же кредиторы требуют уже не менее 120%, а иногда и до 240%, причём очень часто обеспечением служит залог крестьянских душевых наделов, которые сами владельцы арендуют потом у своих же заимодавцев. Иногда земля, отобранная заимодавцем за долг по расчёту 3-4 р. за десятину, обратно сдаётся в аренду владельцу её за 10-12 рублей.
Однако, и такие проценты в большинстве случаев признаются ещё недостаточными, так как сверх того выговариваются разные работы, услуги, платежи натурою, — помимо денежных и т.п. При займах хлебом — за пуд зимою или весною, осенью возвращается два.
Оценить всё это на деньги — весьма трудно, тем более, что счёты должника со своим кредитором обыкновенно так запутаны, — (большею частью умышленно запутываются последним), — что разобраться в них почти невозможно. В последние годы особенно распространяется кредит под залог имущества, причём ростовщик не брезгает ничем, — в дело идут и земледельческие орудия, и носильное платье, и хлеб на корню, и даже рабочая лошадь и скот. Когда же наступает время расплаты и крестьянину платить долга нечем, то всё это обращается в продажу, а чаще уступается тому же кредитору, причём он же назначает и цену, по которой заложенная вещь им принимается в уплату долга, так что часто, отдав залог, крестьянин остаётся по прежнему в долгу, иногда в сумме не меньшей, против первоначальной цифры долга. Местами, обязательные работы крестьян-должников на кулака-кредитора принимают характер совершенной барщины, ещё гораздо более тяжёлой, нежели прежняя господская, потому что в прежнее время помещики были заинтересованы в сохранении благосостояния своих крестьян, теперешнему же кулаку-кредитору до них никакого дела нет.
Обыкновенно, эти сельские ростовщики начинают свою деятельность с занятия виноторговлею, которая представляет столько удобных способов для разживы на счёт крестьян. Тут, конечно, тоже со стороны закона есть весьма целесообразные, по мысли, ограничения, — запрещено продавать вино в долг, под залог хлеба или вещей, под будущие работы, — запрещено расплачиваться вином за исполненные работы и т.п.
Но едва ли нужно говорить о том, что все эти благодетельные ограничения остаются мёртвою буквою, так как уследить за исполнением их очень трудно, да и некому. Более того, судом же очень часто взыскиваются деньги, которые крестьяне остаются должными кабатчику, — в действительности за вино, — а на бумаге, за разные, будто бы, купленные у него же товары или продукты.
Известно, что большею частью кабатчик является в то же время и лавочником, и съёмщиком земли, и ссыпщиком хлеба, и прасолом, т.е. скупщиком скота и разного другого крестьянского товара, — так как одна торговля вином, в особенности правильная, без всех этих так сказать подспорных её отраслей, далеко недостаточна для удовлетворения его стремлений к наживе. Известно также, что многие крупные теперь состояния обязаны своим происхождением именно такой кабацкой торговле, а некоторые именитые впоследствии купцы начинали с того, что были сидельцами или так называемыми подносчиками в кабаке или трактире.
В уездных городах и в крупных селениях едва ли не все лучшие дома принадлежат теперь виноторговцам, или лицам, которые положили начало своему состоянию виноторговлею в связи с кулачеством. Для человека, не останавливающегося ни перед какими средствами, не много денег нужно, чтобы начать свою деятельность, но, конечно, нужны известного рода смётка, ловкость, изворотливость, особенно на первых порах, пока положение ещё шатко и кулак не оперился, не забрал силы, не заручился нужными связями.
Эти связи всего легче заводятся и эти силы всего более укрепляются тогда, когда такой кулак находит возможным забрать в свои руки власть. От этого многие из них, особенно из числа начинающих, всячески стремятся пробраться на такое место, которое бы давало им силу и влияние, — например, добиться выбора в волостные старшины, что иногда, — особенно в прежнее время, до введения земских начальников, — им и удавалось.
А раз попадала в руки власть, крылья развязывались и можно было зайти далеко, поприще впереди раскрывалось широкое. Едва ли нужно останавливаться на том, какое растлевающее влияние на сельскую жизнь вносило появление подобного деятеля в должности начальника и какие результаты могли при этом получиться. За невозможностью попасть в старшины, можно помириться и на другой должности, даже и не сопряжённой с фактической властью, как например, должность церковного старосты, или так называемого ктитора, лишь бы выбраться из общего уровня и стать на более видное место, откуда легче бывает обделывать всякие дела. И надо отдать справедливость некоторым из таких дельцов, — из них выходили иногда старосты очень хорошие, заботливые, которые радели о церкви и способствовали по мере сил её благолепию, не останавливаясь даже перед довольно крупными пожертвованиями из собственных средств. Быть может, тут отчасти влияло желание хотя немного замолить перед Господом те грехи, которые невольно чувствовались на душе, причём, однако, эти пожертвования и эти замаливания иногда отнюдь не останавливали дальнейшей мирской деятельности такого радетеля в прежнем направлении, но это объяснялось ими обыкновенно тем, что силён враг рода человеческого .
Те же сельские кулаки состоят, как сказано, большею частью и местными торговцами, они же скупают или берут у крестьян за долг их хлеба, табак, шерсть, лён, пеньку и другие продукты. Характер их деятельности в этом отношении также достаточно известен.
Не говоря уже про те низкие цены, по которым они принимают от крестьян их произведения, тут пускаются в ход все обычные у таких скупщиков приёмы — обмеривание, обвешивание, заманивание во дворы, с неправильными потом расчётами, покупка на дороге, у въезда в город, у придорожного трактира, с соответственным угощением и т.п. Нередко, крестьянам, приезжающим на базар со своими продуктами, даётся цена, значительно низшая, против существующей — при обычных в подобных случаях стачках между покупщиками; — затем при приёме, — кроме нередкого установления совершенно произвольной единицы меры, вроде четверти в девять мер, берковца в 14 пудов или пуда в пятьдесят фунтов, — самое измерение производится неверными мерами, фальшивыми гирями и т.п.
Известно, что нередко даже клеймённые меры весы бывают неверны. В городах, где производится проверка мер, можно заказать себе и представить в городскую управу для наложения клейма специальные меры для покупки и специальные для продажи.
А раз на мере или гире имеется установленное клеймо, доказать её неверность почти невозможно и, конечно, ни один крестьянин об этом и не подумает, только недоумевая, отчего при ссыпке хлеба вышла такая большая разница, против его собственного измерения, дома, и нередко, в простоте души, приписывает эту разницу своей же собственной ошибке. Эти приёмы обманывания крестьян при покупке у них хлеба в значительной степени поддерживаются существующим ещё во многих местах России обычаем покупки хлеба не на вес, а на меру.
Вероятно, этот обычай и сохраняется ссыпщиками хлеба, особенно при покупках у крестьян, потому что при покупке на меру гораздо легче обмерить продавца так, что он этого и не заметит. Известно, что тут большое значение имеют различные приёмы насыпки, — в одну и ту же меру можно поместить и более, и менее хлеба, смотря по тому, как насыпать, к тому же насыпают иногда не под гребло, а с верхом, горою, сколько может удержаться, да и при сгребании можно греблом вдавить в меру известное количество хлеба.
Мера, большею частью, для удобства ссыпки, подвешивается на верёвке и тут, известного рода приёмами постукивания, можно заставить хлеб улечься плотнее. У многих хлеботорговцев есть для ссыпки хлеба у крестьян особые приказчики — настоящие виртуозы по этой части.
Замечательно, что приёмы деятельности деревенских скупщиков хлеба бывают чрезвычайно разнообразны и очень часто варьируют, так, чтобы ещё больше запутать и заманить крестьянина. Так, бывают случаи, когда скупщики покупают крестьянский хлеб дороже существующих цен, — дороже, чем они же покупают его у помещиков, — дороже, чем потом сами его продают. Расчёт при этом оказывается различный — иногда это делается для того, чтобы привлечь массу продавцов и потом, когда съедется множество крестьян с хлебом, разом уронить цену вдвое; иногда цель заключается в том, чтобы ещё шире пустить в ход приём обмеривания, рассчитывая на то, что крестьянин, обрадованный высокою ценою, будет менее внимательно следить за приёмкой. Одним словом, различных способов очень много, но все они, конечно, к явной невыгоде крестьянина и к вящей прибыли ссыпщика, который, накупив крестьянского хлеба, потом уже обходит помещичьи партии, прямо заявляя иногда, что хотя у помещиков хлеб качеством и лучше, но ему не сподручно его покупать.
Такие же приёмы обмеривания и обмана крестьян в широких размерах практикуются на мельницах, при размоле крестьянского хлеба. Помимо назначения за размол совершенно произвольного вознаграждения, которое получается обыкновенно натурою — зерном или мукою, хлеб, поступающий в размол, очень часто вовсе не меряется, а прямо с воза пускается под жёрнов, а потом крестьянину сдаётся мукою столько, сколько заблагорассудит хозяин мельницы, да и из этого ещё количества удерживается плата за помол.
Для устранения таких искусственных и почти неуловимых способов обманывания крестьян, было бы весьма желательно ввести повсеместно обязательную продажу и покупку хлеба, а также приём его на мельницы, не иначе, как на вес, и, вместе с тем, воспретить всякие другие произвольные единицы веса, кроме установленных законом. Это было бы полезно и в том отношении, чтобы устранить существующие в настоящее время различные на этот счёт в разных местах обычаи, которые только затемняют дело в глазах не только крестьян, но даже и помещиков, для которых, благодаря этому, терминология разных рынков является непонятною. Известно, что даже в Петербурге на бирже хлеб до сих пор продаётся и котируется то на меру, то на вес, что представляется крайне неудобным. Вместе с тем, настоятельно необходимо упорядочить дело поверки мер и весов, взяв это дело из рук Городских Управ, которые с этою чисто техническою задачею, требующею внимания и аккуратности, решительно справиться не могут. В управах, как известно, поверкою и клеймением мер и весов занимается обыкновенно какой-нибудь сторож, нередко безграмотный, который заклеймит всё что угодно.
Известно, что со времени освобождения крестьян и по мере ослабления, оскудения старо-дворянского элемента, масса помещичьих имений и земель перешла в руки купцов, мещан и вообще всяких разночинцев. Отнюдь не ставя вопроса на сословную почву и не отвергая того, что между этими новыми землевладельцами есть лица, серьёзно принявшиеся за хозяйство, обладающие солидными капиталами и потому могущие поставить дело на самую правильную почву, — нельзя, однако, скрывать от себя и того, что такие лица составляют, к сожалению сравнительно редкое исключение.
В большинстве случаев покупщиками или арендаторами помещичьих, или съёмщиками государственных земель являются те же, уже более или менее разжившиеся, кулаки, — имеющие в виду при этом ничто иное, как те же цели спекуляции или дальнейшей наживы на счёт, сперва естественных богатств купленного или арендованного имения, а потом на счёт окрестного сельского населения, которое при этом ещё скорее и ещё вернее поступает к ним в кабалу. Начинает такой землевладелец или арендатор, — если только он не связан слишком строгим контрактом и за ним не следят упорно, — с разорения усадьбы, которая продаётся на снос, — вырубки сада и свода лесов, причём этим способом нередко покрывается вся заплаченная за имение сумма и земля достаётся новому владельцу — даром.
Одновременно с этим распродаются скот и хозяйственные орудия, потому что новый владелец обыкновенно или вовсе хозяйства вести не намерен, или имеет в виду производить запашку и уборку наймом, по более дешёвой цене, рассчитывая на подневольный для него труд своих же прежних должников крестьян. Если есть в имении целинная степь или вековая залежь, она распахивается; то же делается и с землёю из-под вырубленного леса или сада; если есть пруды — они спускаются, чтобы на месте их посеять коноплю или просо.
Но это только, так сказать, приступ к делу, начало работы, — это снимание пенок с приобретённого имения, которое иногда бывает настолько выгодно, особенно, если дело касается арендованного имения, что потом его можно бросить, или возвратить хозяину, якобы по невыгодности аренды, хотя бы даже с уплатою договорённой по контракту неустойки, если владелец был настолько осторожен, что ввёл её в условие при заключении договора. Но если земля остаётся за новым владельцем, если арендная цена сама по себе не высока, то большею частью начинается подесятинная раздача земли крестьянам, причём цены бывают, конечно, тем выше, чем более крестьяне нуждаются в земле.
Так, самыми выгодными считаются в этом отношении те имения, которые находятся в такой местности, где большая часть крестьян сидит на даровом наделе и где им некуда бывает иногда выгнать корову или выпустить курицу, без того, чтобы она не попала на чужую землю. При таких условиях всё умение «хозяйничать», заключается в умении эксплуатировать нужду и бедность окрестного населения. Не даром между такими хозяевами-кулаками сложилась циническая поговорка, хорошо характеризующая их взгляд на дело и их образ действия. Восхваляя друг перед другом поле своей деятельности и рисуя выгоды приобретённых ими владений — «сторона у нас богатая», говорят они, «потому — кругом народ нищий».
Наряду с подесятинной сдачей земли крестьянам, — конечно, с уплатою денег «до снопа», т.е. до своза хлеба с полей, и если без задатков, то иногда с залогом от крестьян-съёмщиков, — хотя бы в виде зимних полушубков, которые до осени складываются в амбаре у сдатчика, — начинается иногда буквальная борьба с соседями из-за потрав, из-за крестьянского скота, борьба, которая иногда принимает характер настоящей травли. Наём под работы, если не вся земля разбирается крестьянами, производится, конечно, с зимы, причём выдача задатков, — а иногда, надобно сказать правду, — и всех денег вперёд, обыкновенно пригоняется к тому времени, когда с крестьян сбирают подати и когда, следовательно, можно нанять дешевле.
Когда же крестьяне выезжают летом на работы, которые большею частью оплачиваются издельно, от десятины, — придумываются особые, произвольной меры десятины, которые иногда умышленно нарезываются такими причудливыми формами, такими «вавилонами», что крестьяне решительно не могут смекнуть, сколько именно земли им отведено под работу. При найме крестьян на работу с платою от десятины, десятина обыкновенно считается сороковая, хозяйственная; при сдаче тем же крестьянам той же земли в наём — принимается десятина казённой меры, тридцатная.
Во многих местах — это уже такой обычай, который всем известен и в котором, по крайней мере, обмана нет, потому что дело ведётся начистоту. Но вот что нехорошо, и чем однако многие не брезгают: для отмеривания земли употребляются обыкновенно или мерные цепи, или чаще сажени. Одна цепь, или сажень, хозяйственная, заказывается подлиннее, — чтобы захватывала побольше земли, — это, когда земля отмеривается крестьянам под работу. Другая цепь, или сажень, — покороче, — употребляется тогда, когда земля отводится крестьянам, снявшим её в наём под распашку и посев. В обоих случаях выгоды «хозяина», таким образом, соблюдены вполне, а крестьянину, конечно, невдомёк, да если он и догадается, что что-то не ладно, то большею частью спорить не станет, потому что «за всякою малостью не угоняешься, известно, дело хозяйское».
Но бывает и хуже. Бывает и так например, что в горячее рабочее время, особенно когда пошлёт Бог урожаю, а народу мало и цены на уборку растут, какой-нибудь один такой хозяин объявляет вдруг при найме на базаре, где бывает много всякого пришлого люда, цену такую несообразно-высокую и заманчивую для крестьян, что народ к нему валом повалит.
Вслед за этим и все другие вынуждены повысить цену на работу, чтобы не остаться совсем без рабочих, не смотря на то, что цена иногда совершенно невозможна по своей высоте. Когда же приходит время к рассчёту, первый, поднявший цену, хозяин, у которого, конечно, раньше всех хлеб убран и свезён, просит повременить, пообождать с рассчётом, так как у него сейчас денег нет.
Рабочие сначала пошумят немного, а потом поневоле соглашаются. Проходит неделя, другая, — приезжают за деньгами, но денег всё нет, просят подождать, пока продастся хлеб. Наконец, и хлеб продан, а рассчёта всё нет, — и так идёт время до тех пор, пока рабочим предложат — грех пополам, взять половину денег, а остальное скостить, — и рад бы хозяин отдать всё, да денег нет, времена стоят тяжёлые, хлеб дёшев, в торговле заминка. Рабочие и тут опять пошумят, и о Боге напомнят, но в конце концов и на это соглашаются, разве иногда выторгуют у хозяина ещё какую нибудь прибавку, да с тем и уезжают, до следующего года, когда опять попадают на ту же удочку. Соседи же такого хозяина-кулака, ведущие дело по Божьему, наняли рабочих по цене, поднятой вследствие описанной проделки до невозможного размера, и расплатившись с ними как было условлено, сводят хозяйственный год с дефицитом, потому что низкие продажные цены на хлеб действительно не оплачивают повышенных цен на работу.
Таковы приемы и таковы результаты хозяйственной деятельности кулаков-землевладельцев или арендаторов, заменивших прежних помещиков, которых нередко обвиняют в том, что они оскудели, потому что не сумели примениться к «новым условиям землевладения». С другой стороны там, где дворянский элемент сохранился сильнее, где меньше имений, перешедших в руки купцов и кулаков, там крестьянину живется легче, там меньше простору хищничеству ростовщиков, там правильные, человечные и нормальные отношения между землевладельцами и крестьянами, между нанимателями и рабочими, там до сих пор твердо сохраняется убеждение, что богатство и сила страны — в богатстве и силе народа, а никак не наоборот. По мере же разорения и исчезновения коренного дворянского элемента, слабеет, истощается крестьянское население, не находящее себе ни поддержки, ни защиты в сменяющих его разношерстных элементах. Это факт, подтверждаемый многими исследователями нашего сельского быта, даже из числа тех, которые может быть и желали бы видеть дело в ином свете.
Такова еще одна темная сторона нашей современной сельской жизни, в которой, наряду с возрастающей бедностью крестьян, получают все больший простор алчные стремления описанных выше хищников, большая часть которых, — надобно сказать правду — вышла из среды тех же крестьян, но которые, как говорят их прежние односельцы, «забыли Бога». Выше приведенных фактов достаточно, чтобы показать, на сколько было бы важно урегулировать эту сторону дела, положить конец зловредной деятельности сельских ростовщиков, кулаков и скупщиков, хотя эта задача крайне трудная, особенно при невежественности сельского населения и той полной экономической необеспеченности, которою с таким успехом пользуются ныне эти самые опасные его элементы, как пиявки высасываюшие последние соки народного благосостояния и находящие себе тем более раздолья и поживы, чем беднее и обездоленнее крестьяне.
(Ермолов А.С. Неурожай и народное бедствие. СПб., 1892. С.179–190)
Источник: aftershock.news