Laissez faire что означает

1. An economic doctrine that opposes governmental regulation of or interference in commerce beyond the minimum necessary for a free-enterprise system to operate according to its own economic laws.

2. Noninterference in the affairs of others.
[French : laissez , second person pl. imperative of laisser , to let, allow + faire , to do.]
lais′sez-faire′ adj.

laissez faire

( ˌlɛseɪ ˈfɛə; French lese fɛr ) or

laisser faire

1. (Government, Politics French: literally, allow to act]
lais`sez-faire′, adj.

laissez faire

A French phrase meaning allow to do, used to mean noninteference in something, especially by a government in the commerce of a country.

Thesaurus Antonyms Related Words Synonyms Legend:

doctrine, ism, philosophical system, philosophy, school of thought — a belief (or system of beliefs) accepted as authoritative by some group or school

Translations
laissez fairelaissez-faire

laissez faire

[ˈleɪseɪˈfɛəʳ]
A. N → laissez-faire m, liberalismo m económico
B. ADJ [attitude, approach, policy] → liberal, liberalista

laissez faire

n → Laisser-faire nt; there’s too much laissez faire here → hier geht es zu leger zu

Link to this page:

Flashcards laissez faire «; but he had been round the world enough to know that a man has to shift for himself in it, and that if he gets the worst of it, there is nobody to listen to him holler.

* Perceived democratic, authoritarian, laissez faire , and Indifferent teaching style work as moderator between meta-cognitive awareness and study habits in university students.

On the other hand, 670 teachers (74.0% M= 3.8329, SD=.4685) agreed that their principals are practicing democratic leadership style in their colleges, whereas only 38 teachers (4.2%, M=2.9678, SD=.5466) agreed that their principals are practicing laissez faire leadership style.

officers and/or directors breach their fiduciary duties to shareholders or otherwise violate state or federal laws for their alleged role in taking a laissez faire attitude to allegations of lewd conduct and sexual harassment by former morning news anchor Charlie Rose ?

The management clearly took a laissez faire approach to the League and they will be more formidable in the Championship, but the loss of home advantage and four games in as many weeks could undo them.

They are experts on China and saw the period when China changed from socialism to a laissez faire economy.

He then describes «market fundamentalism» as a collection of «unsubstantiated beliefs associated with laissez faire such as the idea that markets (or the invisible hand of the market) can handle all economic issues without government’s help.» In this, he reveals his thesis: «The purpose of the book is to debunk extreme and unfounded assertions attempting to equate the free market ideal and its beneficial properties with actual markets and the economy.» His gripe is with what he calls «contemporary laissez faire ,» which to him is different from a free market.

Four kinds of leadership styles are the autocratic leadership, the democratic, the participant leadership and laissez faire .

The three popular styles of leadership including autocratic leadership style, democratic leadership style and Laissez faire leadership style have been observed and their relationship is explored with organizational citizenship behaviour in three major telecom companies of Pakistan.

From New York Tunes columnist (and Nobel laureate in Economics) Paul Krugman to MSNBC’s Rachel Maddow to dozens of others on TV or the Internet, Hoover is seen as a defender of laissez faire whose dogmatic commitment to small government led him to stand by and do nothing while the economy collapsed in the wake of the stock market crash in 1929.

Wealth, power, and the crisis of laissez faire capitalism.

US financial and investment advisory newsletters publisher Agora Financial unveiled today the purchase of local libertarian book seller Laissez Faire Books (LFB), without providing financial details.

Dictionary browser ?
Full browser ?

• ▲
• LAISR
• Laisse
• Laisse faire
• Laisse faire
• Laisse faire
• Laisse faire
• Laisse-faire
• laisser aller
• laisser faire
• laisser faire
• laisser faire
• laisser faire
• Laisser Passer
• Laisser Passer
• Laisser Passer
• Laisser-faire
• Laisser-faire
• Laisser-faire
• Laisser-faire
• laisser-faireism
• laisser-faireism
• laisser-faireism
• laisser-faireism
• laissez
• laissez aller
• Laissez Chanter Les Baleines
• Laissez Fair
• Laissez Fair
• Laissez Fair
• Laissez Fair
• laissez faire
• Laissez faire laissez aller
• Laissez faire laissez aller
• Laissez faire laissez aller
• Laissez Faire Leadership
• Laissez faire, laissez aller
• Laissez faire, laissez aller
• Laissez faire, laissez aller
• Laissez faire, laissez passer
• Laissez faire, laissez passer
• Laissez faire, laissez passer
• Laissez les Bon Temps Rouler
• laissez passer
• laissez passer
• Laissez- Faire
• Laissez- Faire
• Laissez- Faire
• laissez-faire
• laissez-faire
• laissez-faire
• laissez-faire
• Laissez-Faire Books
• Laissez-faire capitalism
• Laissez-faire capitalism
• Laissez-faire capitalism
• Laissez-faire capitalism
• Laissez-faire economics
• Laissez-faire economics
• Laissez-faire economics
• laissez-faire economy
• laissez-faire economy
• ▼

More from Dictionary, Thesaurus, and Translations
Free Tools

• Free toolbar https://www.thefreedictionary.com/laissez+faire» target=»_blank»]www.thefreedictionary.com[/mask_link]

  Глава 2. ЭПОХА LAISSEZ-FAIRE

  Описанная выше общая социально-экономическая ситуация и состояние культуры и доминирующей этики в передовых западных странах начали меняться по мере перехода к капиталистической экономической формации. Европа к концу XVIII в. неуклонно вступала в эпоху капитализма.

  Некоторые европейские торговые центры оказались поглощенными капиталистическим экономическим «духом» еще в Средние века. Но капитализм этих городов-государств (Венеция, Генуя и некоторые другие) тогда носил сугубо торговый характер и выражался в основном в обеспечении международной торговли. Рынок не был укоренен в производственном сегменте экономик этих маленьких капиталистических анклавов. В остальных же европейских странах рыночный формат экономических отношений долгое время не выходил на первые роли. Как пишет Кристан Лаваль, «капитализм как цельная, доминирующая и глобальная система сложился позднее, а вот индивидуальный капиталист существует и проявляет активность уже в Средние века» .

  Лаваль К. Человек экономический: эссе о происхождении неолиберализма. М., 2010. С. 39 — 40.

  Развитие капиталистических отношений интенсифицировалось в позднем Средневековье. Жесткая цеховая система в городах начала разлагаться в XIV — XVI вв. . Возникающие в разных уголках Европы мануфактуры не подчинялись цеховым ограничениям и быстро вытесняли ремесленное производство за счет большей эффективности и экономии на масштабе.

  На селе же начался процесс постепенного освобождения зависимых крестьян, получавших все большую свободу в своих договорных отношениях с феодалом. Отношения между феодалами и крестьянами все меньше напоминали отношения хозяина и раба, в которых не было места для договорной свободы, и все больше походили на договорные отношения лично свободных арендодателя и арендатора. В области финансов и торговли религиозные догматы, с подозрением относящиеся к спекуляции и протестующие против взимания процентов, постепенно ослабевали, что влекло снятие ряда ограничений ценовой свободы и открывало каналы для интенсификации рыночных отношений. Постепенно начали отменяться некоторые щедро раздаваемые средневековыми монархами монопольные права , что усиливало конкуренцию и экономическую свободу. Огромный объем экономического оборота, ранее существовавшего долгое время вне договорных рамок, постепенно перетекал в формат свободного договорного обмена.

  Подробнее см.: Коммонс Дж. Р. Правовые основания капитализма. М., 2011. С. 247, 248; Тимошина Т.М. Экономическая история зарубежных стран: Учебное пособие.

  М., 2010. С. 102.

  Коммонс Дж. Р. Правовые основания капитализма. М., 2011. С. 249.

  Тем не менее полноценный подъем капитализма и рывок его промышленной составляющей в масштабах крупных европейских держав начались именно в XVIII в. В Англии все новые и новые мануфактуры начали поглощать труд постепенно вытесняемых со своих земель крестьян и наполнять своей продукцией весь цивилизованный мир. Все более интенсивные торговля и промышленные проекты требовали аккумуляции все более значительных коллективных инвестиций. Формировался достаточно могущественный слой коммерчески ориентированной элиты (в том числе так называемое обуржуазненное дворянство мантии), который постепенно стал вырывать реальную политическую власть из рук нищающего старого «дворянства шпаги», не желавшего расставаться с феодальными стереотипами и предубеждениями против коммерции.

  Голландия многими исследователями характеризуется как первая крупная страна, вставшая на путь современного капиталистического развития. Уже в XVII в. протестантские Соединенные провинции были охвачены «капиталистическим духом» и являли собой образец для капиталистических революций и реформ для других европейских стран . Но капиталистический успех Голландии был основан в первую очередь на могуществе ее торгового флота и торговом посредничестве. Голландский капитализм был в значительной степени продолжением того сугубо торгового капиталистического развития, которое наблюдалось в свое время в Римской империи и итальянских торговых центрах Средневековья.

  Зомбарт В. Собрание сочинений: В 3 т. СПб., 2005. Т. 1: Буржуа: к истории духовного развития современного экономического человека. С. 188.

  В XVIII в. к Голландии присоединилась Англия, также успешно начавшая капиталистическую трансформацию и к середине XVIII в. превратившаяся в полноценного мирового экономического и военно-политического гегемона (после последовательного устранения конкурентов в лице Испании, Франции и Голландии в результате ряда военных столкновений в XVI — XVII вв.). К концу Средневековья английская культура и социальная структура в силу ряда причин (среди которых и кальвинистская трудовая этика, и ориентация на морскую торговлю, и ослабление влияния классических дворян крови благодаря кровопролитным гражданским войнам, и ряд иных причин) оказались крайне благосклонны к предпринимательской деятельности, которая во многих континентальных странах того времени рассматривалась как недостойное занятие. Это способствовало быстрому укоренению коммерческого духа и стимулировало предпринимательскую активность, а также экономические и технологические инновации .

  Вернер Зомбарт отметил, что английские элиты и все английское общество в позднем Средневековье оказались проникнуты «торгашеским мировоззрением» и полностью коммерциализировались (см.: Зомбарт В. Собрание сочинений. СПб., 2005. Т. II. С. 12 — 18).

  Дэвид Ландес писал: «. английская коммерция XVIII века — по сравнению со странами континента — была поразительно энергичной, предприимчивой, открытой к нововведениям. Ни одно государство не реагировало более активно на запросы коммерческих классов. Нигде решения предпринимателей не отражали в меньшей степени нерациональные соображения престижа и обычая.

  Нигде талант не был более готов ринуться в бизнес, составление проектов, изобретательство. Это был народ, зачарованный богатством и коммерцией сообща и поодиночке» (цит. по: Олсон М. Возвышение и упадок народов: экономический рост, стагфляция и социальный склероз. Новосибирск, 1998. С. 135).

  Именно Англия, опираясь на деловую активность своего крайне предприимчивого населения, военно-морскую мощь, колониальные ресурсы и рынки сбыта, одна из первых начала трансформацию капитализма из сугубо торгово-посреднического в индустриальный, обеспечив перетекание капитала, производственных и трудовых ресурсов в сферу промышленного производства и создав необходимые условия для долгосрочных инвестиций и инноваций. Первая в мире промышленная революция обеспечила выход английской рыночной экономики на принципиально новый уровень.

  Само понятие «промышленная революция» в экономической науке иногда оспаривается как не вполне точно отражающее скорость происходившей индустриализации (см.: Камерон Р. Краткая экономическая история мира от палеолита до наших дней. М., 2001. С. 205). Мы используем это понятие в качестве укоренившегося в нашем языке, не занимая позицию в этом споре.

  Впоследствии рыночная трансформация и индустриализация несколькими волнами поглощали все новые и новые европейские страны (Бельгия, а затем Франция, Швеция, Германия, Швейцария и т.д.), революционно или эволюционно разрушая в этих странах ancien regime, и в конечном счете перенеслись в некоторые бывшие колонии (в первую очередь в США, другие бывшие колонии Великобритании, а затем в Японию). Так для ведущих мировых экономик сформировалась продолжающаяся (с некоторыми существенными изменениями и страновыми различиями) до сих пор эпоха, которую Саймон Кузнец назвал эпохой современного экономического роста .

  Kuznets S. Modern Economic Growth: Rate, Structure and Spread. 1966.

  Из каких же элементов состояла эта постепенно развивающаяся система экономической конкуренции, промышленного развития и рыночного обмена? Упрощая картину, можно зафиксировать четыре основные предпосылки успешного развития рыночной экономики европейских государств Нового времени.

  Во-первых, торжество личной свободы участников оборота. Стремительный экономический рост невозможен в условиях, когда участники рыночных отношений не являются свободными. В определенные периоды и в определенных масштабах использование рабского или крепостного труда могло обеспечивать экономическое развитие.

  Но под воздействием этических, культурных, религиозных и экономических соображений этот ресурс оказался заблокирован или дискредитирован, уступая более эффективной и этически приемлемой системе организации экономического взаимодействия свободных граждан. В конечном счете рабский труд оказался менее эффективным по сравнению с трудом свободных граждан, имеющих стимулы к росту производительности. Эксплуатация труда несвободных людей могла быть эффективной, но до определенного предела. Не разрушив крепостное право и сельскую общину, ограничивающих экономическую свободу своих членов, и не отменив рабство, России и соответственно США было бы сложно обеспечить урбанизацию, насытить рынок труда дешевой рабочей силой, направить последнюю в промышленную сферу экономики, которая в то время могла обеспечить максимально эффективное ее приложение, и в конечном счете шагнуть в индустриальную эру.

  Только свободный человек способен на активное предпринимательство и инновации, и только свободный человек, являющийся хозяином результатов своего труда, способен стремиться к их максимизации и наиболее выгодному обмену. Поэтому важный процесс, без которого капиталистическая трансформация была бы невозможна, — это процесс освобождения основной массы граждан от феодальной, общинной и иной личной зависимости в большинстве европейских государств.

  Во-вторых, особое значение для развития рыночной экономики имело и имеет такое проявление личной свободы, как свобода выбора сферы приложения своей производственной деятельности. Чем сильнее профессиональная мобильность населения, тем больше шансов на то, что каждый будет заниматься именно тем, к чему у него имеются наибольшие природные способности и что вызывает у него личный энтузиазм.

  В Средние века эта свобода всячески ущемлялась феодальными, сословными, кастовыми, цеховыми и иными ограничениями. Человек, имеющий прекрасные предпринимательские навыки, но рожденный в среде дворян, имел мало шансов применить свои способности в сфере торговли или банковского дела. Равным образом потенциально прекрасный мастер не мог свободно посвятить себя тому или иному промыслу, не войдя в соответствующий цех и не проработав долгое время в учениках другого мастера. Так, Михаилу Ломоносову пришлось проявить настоящие чудеса смекалки и поймать немалую долю удачи, чтобы вырваться из тяжелых сословных ограничений и проявить свой талант на благо российской науки. Все эти искусственные, но столь характерные для феодализма профессиональные и сословные барьеры крайне ограничивали возможности свободного экономического обмена.

  Процесс разрушения этих барьеров начался еще в период позднего Средневековья, что играло важную роль в медленном, но верном увеличении экономической эффективности и росте производительности труда. Окончательное разрушение сословных, цеховых и многих иных профессиональных и социальных барьеров и табу в ряде европейских стран в XVIII — XIX вв. создало крайне благоприятные условия для промышленной революции и бурного экономического роста, а изначальное отсутствие подобных барьеров (не считая расовых) в США сыграло важную роль в экономическом чуде, которое в рекордные сроки поставило Штаты вровень с наиболее развитыми экономическими странами мира.

  В-третьих, безусловно, неотъемлемым условием формирования рыночного хозяйства является свобода частной собственности. Если бы средства производства и результаты экономической деятельности в виде земли, иных средств производства, товарных излишков и денег не находились в полном и абсолютном господстве соответствующего участника оборота и не было бы гарантий от их силовой экспроприации, то значительно снижались бы стимулы к инвестициям в производство экономических благ и накоплению капитала. Поэтому во все времена те общества, которые обеспечивали лучшие гарантии прав частной собственности, и те правители, которые ограничивали себя в желании отобрать имущество у своих более удачливых и успешных подданных, в долгосрочной перспективе получали больший размер общего экономического «пирога» и более стабильную экономическую базу для успешного развития. Без частной собственности никогда не будет устойчивого и динамичного экономического развития .

  Здесь нужно согласиться с тем, что сами капиталисты в период первоначального накопления капитала зачастую подходили к этой идее достаточно односторонне, попросту грабя и мошенничая, беззастенчиво нарушая права собственности общин (например, огораживание в Англии), приобретая экспроприированную государством собственность монастырей, присваивая собственность периодически попадающих в опалу евреев, силой прибирая к рукам колонии (многие голландские, французские и английские колонии находились в управлении частных компаний) или захватывая имения и земли аристократов и церкви в периоды революций. Но как только основная собственность оказалась в руках тех, кто является наиболее эффективным ее владельцем и ориентирован на наибольшую отдачу от ее использования (т.е. капиталистов), им потребовалась абсолютная защита вновь приобретенных прав.

  См.: Кагарлицкий Б. От империй — к империализму. Государство и возникновение буржуазной цивилизации. М., 2010. С. 262.

  В последнее время вышел целый ряд исследований, демонстрирующих центральную роль защищенности и четкого оформления прав частной собственности в экономическом развитии . И этот вопрос сейчас мало у кого вызывает сколько-нибудь серьезные сомнения. Следует признать, что без гарантированности частной собственности все личные свободы, включая свободу заключения договоров, теряют свое реальное значение .

  См.: Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М., 2004; Беттел Т. Собственность и процветание. М., 2008; и др.

  Беттел Т. Собственность и процветание. М., 2008. С. 231.

  В-четвертых, свобода осуществления экономического обмена. Для того чтобы рыночная система работала эффективно, количество искусственных ограничений обмена экономическими благами должно стремиться к минимуму. Чем свободнее условия обмена, тем проще те или иные экономические блага циркулируют в обороте и тем выше эффективность обмена. В обществах свободных людей, где обеспечивается свобода профессиональной деятельности и защищаются права частной собственности, но при этом сильно ограничивается свобода экономического обмена, процветания ожидать очень сложно. Более того, сама идея частной собственности во многом профанируется, если собственник лишается права распоряжаться своей собственностью по собственному разумению.

  Идея свободы договора является юридическим проявлением именно этого последнего условия успешного функционирования рыночной экономики. Как справедливо отмечал Саватье, «свобода обмена означает свободу договора» . Свобода договора отражает в праве идею о децентрализации принятия экономических решений, лежащую в основе рыночной экономики . Экономическая свобода находить пути сбыта результатов своего труда и распоряжаться собственностью проявляется в первую очередь в праве заключать договор с любым контрагентом по своему усмотрению. Экономическая свобода определять параметры обменных операций проявляется в свободе выбора типа договора, заключения непоименованных и смешанных договоров, а также в праве определять предмет, цену и иные условия договора по своему усмотрению.

  Саватье Р. Теория обязательств. М., 1972. С. 175, 176.

  Furubotn E.G., Richter R. Institutions and Economic Theory. The Contribution of the New Institutional Economics. 2000. P. 124 (русский перевод: Фуруботн Э.Г., Рихтер Р. Институты и экономическая теория: достижения новой институциональной экономической теории. СПб., 2005.

  С. 161).

  Идея свободы договора набирала силу пропорционально тому, как укреплялось понимание важности обеспечения свободы экономического оборота. Утверждение в европейских странах полноценных рыночных экономик неминуемо приводило к формированию тех или иных форм «волевой теории» контракта, примата автономии частной воли и свободы договора.

  Эти коренные изменения в области производственных и торговых отношений приводили к формированию запроса на экономическую экспертизу и правовое регулирование, которые должны были создать максимально комфортные условия для функционирования набирающей мощь рыночной экономики. Постепенно укрепляющая свои позиции буржуазная элита и часть встроившейся в капиталистический мир аристократии получили (вследствие буржуазных революций или в результате естественного политического процесса) контроль над законотворческой программой правительств. Это не преминуло сказаться и на реальной экономической политике, на развитии гражданского права и на правовом отражении принципа свободы договора.

  Интеллектуальная, деловая и бюрократическая элиты ведущих европейских стран в период коммерциализации экономического оборота и начала капиталистического перехода кардинально отличались от горстки грамотных монахов, всюду гонимых ростовщиков, пребывающих в вечном страхе экспроприации торговцев и низкопрофессиональных чиновников времен Крестовых походов. Новая структура элиты, так или иначе вбиравшая в себя буржуазный социальный элемент, была готова к восприятию новой экономической и правовой парадигмы, которая могла бы легитимировать складывающуюся гегемонию интересов прорыночных сил. В этих условиях принцип свободы договора, который в прежние эпохи не претендовал на сколько-нибудь важную роль, да и попросту был не отрефлексирован как некий универсальный концепт, постепенно становился центральным звеном системы гражданского права.

  Этот процесс выделения принципа свободы договора, как мы видели, шел в течение всего Средневековья. Постепенно идея свободы договора кристаллизировалась глоссаторами и постглоссаторами на основе интерпретации римских источников, подкреплялась идеями канонической традиции права и концептуализировалась в рамках естественно-правовых исследований. Но для того, чтобы эта идея взошла на пьедестал центральных принципов частного права Нового времени и получила широкую поддержку правительств европейских государств, не хватало четкого понимания ее политико-правовых преимуществ и в первую очередь ее роли в развитии новой экономики.

  Эта задача начала решаться только в XVIII в. Отсутствие концентрированной и систематизированной экономической научной мысли вплоть до второй половины XVIII в. мешало осознанию реальных причин успешного функционирования экономики и принципа свободы экономического оборота в частности. Экономические воззрения испанских поздних схоластов иногда были достаточно точны, но, как правило, не оформлялись в некую систему экономических знаний и так и не сформировали отдельный научный домен экономической мысли.

  Кроме того, для реализации здравых теоретических экономических идей представителей испанской саламанкской школы была необходима политическая надстройка, способная соответствующие меры последовательно проводить в жизнь. В то же время Испанское государство, чье военно-политическое могущество за счет заморских открытий в начале XVI в. достигло своего зенита, в реальности управлялось из рук вон плохо и страдало от фатального отсутствия внятной долгосрочной экономической политики (изгнание евреев и мусульман, неумелое управление внешней задолженностью, неспособность обратить небывалый приток заморского золота в развитие производства внутри страны и т.п.) и уже во второй половине XVI в. перешло в режим стагнации, а затем экономического и политического упадка . Есть основания считать, что в обществе, управляемом сугубо абсолютистским, истово католическим и феодальным политическим режимом, последовательная реализация идеалов laissez-faire и в целом продуманной капиталистической регулятивной стратегии, некоторые элементы которой действительно проступали в экономических воззрениях поздних схоластов, была попросту заблокирована. На мудрые экономические воззрения не предъявлялся реальный спрос со стороны тех, кто имел возможность эти идеи реализовать.

  О близорукости экономической политики испанских королей см.: Камерон Р. Краткая экономическая история мира от палеолита до наших дней. М., 2001. С. 168 — 173.

  Для реализации рыночно ориентированной регулятивной политики был необходим приход к политической власти тех сил, которые отстаивали интересы буржуазных кругов. Такие политические условия в Новое время сложились прежде всего в Голландии и впоследствии в Англии после соответствующих буржуазных революций.

  Католическая и философская основы многих работ испанских схоластов и теологов затрудняли восприятие этих идей политическими элитами тех протестантских стран, которые в силу ряда причин оказались в XVII — XIX вв. в авангарде рыночной трансформации. Прозрения испанских католических теологов и схоластов были, видимо, крайне далеки от того, что читали политики в протестантской Англии, видевшие в католической Испании основного политического противника, и Голландии, только что сбросившей гнет испанской короны и инквизиции в результате кровопролитной национально-освободительной войны.

  В силу этих и ряда иных причин к XVIII в. основы экономической теории в этих протестантских странах, вступивших на путь капиталистической экономики, представляли собой в большей степени «рассеянное знание», недостаточно структурированное и доступное, чтобы превратиться в некую идеологическую основу для последовательной прорыночной экономической политики этих стран. В этой связи огромную роль в формировании целостного представления о важности, сути и экономической роли принципа свободы договора сыграло возникновение в ряде наиболее развитых стран второй половины XVIII в. нового домена научной мысли — политической экономии (экономической теории).

  К концу XVIII столетия широкие круги интеллектуальной и политической элиты стран, наиболее продвинувшихся в капиталистическом отношении, начали наконец систематизировать и осознавать общий комплекс закономерностей рыночного экономического развития, а также признавать роль позитивного права как неотъемлемого элемента обеспечения благоприятной для этого институциональной среды. Это в свою очередь ускорило осознание законодателями, судьями и иными представителями властной элиты политико-правовой важности идеи свободы договора и слом неоправданных барьеров, мешающих функционированию свободного экономического оборота. В результате тенденции по кристаллизации принципа свободы договора, намеченные в рамках сугубо догматического научного дискурса Средневековья, получили широкую политическую легитимацию и усиление.

  Таким образом, когда в наиболее развитых странах Западной Европы и США к концу XVIII в. пришли к доминированию идеологии laissez-faire, взывающей к последовательному отказу государства от активного ограничения свободного экономического оборота , окончательно созрели условия для возведения принципа свободы договора в ранг абсолютно приоритетных начал гражданского права.

  Термин-призыв «laissez-faire» (вольный перевод: «дайте возможность вести себя по собственному усмотрению») традиционно приписывается купцу Лежандру, который в XVII в. в ответ на вопрос Кольбера, чем французское правительство может помочь ему, ответил, что лучшей помощью будет дать возможность свободно работать. Но, видимо, первым, кто письменно зафиксировал данный призыв, был известный защитник свободной торговли маркиз д’Арженсон, который в 1751 г. писал: «Laissez-faire — таким должен быть девиз любой общественной власти.

  Laissez-faire, черт побери! Laissez-faire!» См.: Кейнс Дж.М. Конец laissez-faire // Истоки. Вып. 3. М., 2001.

  С. 265.

  Возникновение экономической теории

  Первые систематические атаки против ограничения экономической свободы и свободы частных коммерческих сделок начались еще в конце XVII — начале XVIII в. В 1730-е гг. Ричард Кантильон, успешный банкир с испано-ирландскими корнями, живший то в Лондоне, то в Париже, написал книгу, которая некоторыми расценивается как первый систематизированный трактат по экономической теории рыночной экономики, — «Очерк об общей природе торговли». В ней он одним из первых детально охарактеризовал рыночную экономику как самоорганизующуюся систему, которая балансирует спрос и предложение без участия государства . Эта книга так и не была опубликована при жизни автора, что, правда, не помешало ей оказать серьезное влияние на развитие экономической мысли и воззрения как французских, так и английских экономистов.

  Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Vol. I: Economic Thought Before Adam Smith. 2006.

  P. 359, 360.

  В конце XVII — начале XVIII в. многие другие французские купцы и интеллектуалы пытались сопротивляться повсеместным ограничениям контрактной свободы, выдвигая все новые и новые аргументы в поддержку тезиса о необходимости проведения политики laissez-faire и устранения государства от непосредственного и неусыпного контроля над экономическим оборотом. Среди них звучал и позднее популяризированный Адамом Смитом тезис о том, что общественное благо реализуется путем стремления каждого конкретного индивида к личному успеху .

  Подробный анализ этого французского предреволюционного дискурса об экономической свободе см.: Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Vol. I: Economic Thought Before Adam Smith. 2006.

  P. 254 — 274.

  Идея laissez-faire была одной из центральных тем французских физиократов XVIII в. (Ф. Кенэ и его последователей), сформировавших, пожалуй, одну из первых полноценных экономических школ.

  Данная идея разделялась известным французским экономистом и последователем многих идей физиократов А.Р.Ж. Тюрго.

  Тюрго в 1750 — 1760-е гг., за два десятилетия до выхода основной работы Смита, активно выступал против государственных мер по ограничению цен, защищал рыночную свободу и конкуренцию как механизмы балансирования спроса и предложения . Он достаточно убедительно пытался продемонстрировать пагубность государственного патернализма в отношении экономического оборота и сферы контрактных отношений. Для Тюрго свобода договора была центральным механизмом обеспечения экономической жизни, и поэтому государство должно было воздерживаться от ее ограничения.

  Он писал, что в некоторых случаях невмешательство государства позволит мошеннику обмануть неопытного в делах контрагента. Но Тюрго считал этот побочный эффект приемлемым: в следующий раз обманутый контрагент будет осторожнее и умнее. В любом случае практика злоупотреблений, на его взгляд, не может быть сильно распространена, так как коммерсанты вынуждены заботиться о своей репутации. Государственный же патернализм, основанный на желании предотвратить обман и злоупотребления при заключении договоров, по мнению Тюрго, создает больше проблем, чем решает: во имя защиты отдельных «праздных людей», не желающих быть внимательными в своих делах, он сдерживает развитие экономической динамики, усиливает роль бюрократов и коррупцию, а также возлагает на общество налоговое бремя по содержанию этого аппарата. Как отмечал Тюрго, «предполагая, что все потребители простофили, а все торговцы и фабриканты — мошенники, мы разрешаем им быть таковыми и унижаем всю работающую часть нации» .

  Кенэ Ф., Тюрго А.Р.Ж., Дюпон де Немур П.С. Физиократы: Избранные экономические произведения. М., 2008. С. 533, 534.

  Там же. С. 557, 558. Знакомство с трудами Тюрго дает нам некоторые основания усомниться в тезисе Карла Поланьи, который считал, что идеи саморегуляции рынков и laissez-faire не были осознаны французскими физиократами XVIII в. в полной мере (см.: Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб., 2002. С. 152, 153).

  Получив пост генерального контролера финансов, Тюрго начал реализовывать на практике некоторые идеалы laissez-faire в реальной экономической политике (например, пытался ликвидировать некоторые монополии, расширить сферу свободной торговли, упразднить торговые гильдии и ремесленные цеха) . Реформы Тюрго в конечном счете не нашли понимания у короля и были свернуты. Французская абсолютная монархия, равно как и испанские короли ранее, не была готова к последовательной реализации этой прорыночной регулятивной стратегии. Тем не менее работы физиократов способствовали популяризации идеологии laissez-faire и оказали большое влияние на формирование английской экономической теории и теории Адама Смита в частности.

  Тимошина Т.М. Экономическая история зарубежных стран: Учебное пособие. М., 2010. С. 207.

  Аналогичный дискурс о важности сохранения экономической свободы начиная с XVII в. все громче звучит и в английской литературе .

  Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Vol. I: Economic Thought Before Adam Smith. 2006.

  P. 309 — 338.

  Переломным моментом в процессе осознания экономической роли принципа свободы договора был, по мнению большинства исследователей, 1776 г., когда была опубликована знаменитая книга Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» и по большому счету окончательно сформировалась классическая экономическая теория .

  Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962.

  Судья Оливер Уенделл Холмс в свое время в свойственной ему ироничной манере писал, что «все книги умирают через 25 лет после их опубликования, но, по счастью, публика не всегда догадывается об этом» . При всем уважении к Холмсу следует признать, что есть ряд книг, чей интеллектуальный потенциал реализуется и продуцирует рефлексию столетиями. «Богатство народов» Смита, безусловно, относится к разряду таких великих книг-долгожителей.

  Цит. по: Atiyah P.S. Essays on Contract. 2001. P. 70.

  Долгое время в англо-американском мире Смит считался основателем экономической науки в современном ее понимании. В последние годы после публикации знаменитого исследования истории экономической мысли Йозефа Шумпетера и выхода других исторических работ (например, М. Ротбарда) слава Смита как первооткрывателя несколько померкла. Нам напомнили о том, что большая часть центральных идей «Богатства народов» ранее уже выдвигалась отдельными мыслителями и использовалась в реальной экономической политике . Как отмечается некоторыми авторами, английское государство стало освобождать экономическое развитие от своего неусыпного контроля еще с начала XVIII в. . Идея о «невидимой руке рынка», преобразующей эгоистичное стремление к максимизации своего благосостояния в инструмент обеспечения общего блага, витала в английском интеллектуальном пространстве в течение всего XVIII в. . Соответственно практически мгновенный успех книги Смита был обусловлен в том числе и тем, что многие из высказанных в ней идей уже так или иначе разделялись значительной частью английской правящей элиты .

  Schumpeter J.A. History of Economic Analysis. 1986 (русский перевод см.: Шумпетер Й. История экономического анализа. СПб., 2004).

  Как отмечал Вильфредо Парето, «когда шедевр Адама Смита. попал в руки тогдашних политиков, он должен был казаться им не столько новым словом в промышленной экономике, сколько теоретическим обобщением практических выводов, к которым опыт уже многократно подводил» (Парето В. Трансформация демократии. М., 2011. С. 41).

  Atiyah P.S. The Rise and Fall of Freedom of Contract. 1979. P. 74.

  См.: Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. М., 1994. С. 27; Автономов В.С. Модель человека в экономической науке. СПб., 1998.

  С. 59 — 62.

  Atiyah P.S. The Rise and Fall of Freedom of Contract. 1979. P. 294.

  Иначе говоря, Смит, видимо, не был открывателем основных экономических законов рынка. Но ему удалось относительно удачно систематизировать некоторые более ранние наблюдения и теории, опубликовав некий целостный трактат в момент, когда для комплексного восприятия этой системы идей созрели соответствующие социально-экономические и интеллектуальные условия. В отличие от испанских схоластов и французских физиократов, выступавших со своими идеями в эпоху господства в своих странах феодальных элит, opus magnum Смита вышел в наиболее развитой и прогрессивной мировой державе тех лет, в которой к этому времени уже произошла буржуазная революция и утвердилось влияние буржуазных интересов на государственную политику. Английские политические элиты были готовы абсорбировать основные выводы либеральной экономической теории.

  Выйдя в свет в нужное время и в нужном месте, эта книга действительно сформировала фундамент классической политической экономии, объединив многие важные эмпирические наблюдения в единую согласованную систему взглядов, и смогла оказать определяющее влияние как на развитие экономики эпохи промышленной революции, так и на экономическую идеологию на многие годы вперед. Именно книга А. Смита стала идеологической основой эпохи laissez-faire в Англии и США в XIX в.

  Распространение экономической политики laissez-faire в Англии, США, Германии, Франции, Швеции и других передовых западных странах происходило преимущественно посредством осмысления идей, заложенных в работе Смита, а не исходных идей испанских схоластов, Кантильона или физиократов. Нет никакой уверенности в том, что, не появись эта систематизационная работа в конце XVIII в., фрагментарных экономических суждений средневековых схоластов, неопубликованного исследования Кантильона, трудов физиократов, вышедших из фавора при французском дворе после провала реформ Тюрго, а также отдельных призывов, речей и полемических статей ряда других английских и французских деятелей, бизнесменов и мыслителей было бы достаточно для формирования полноценного научного базиса рыночной экономики, ускоренной популяризации идеалов laissez-faire и перехода ряда наиболее передовых государств к более уверенной реализации данной экономической политики. В этом плане мы склонны скорее согласиться с мнением Йозефа Шумпетера, который писал: «. хотя «Богатство народов» не содержало ни одной по-настоящему новой идеи и как интеллектуальное достижение не может идти в сравнение с «Происхождением видов» Дарвина или «Началами» Ньютона, оно представляет собой великое произведение и целиком и полностью заслужило выпавший на его долю успех» .

  Schumpeter J.A. History of Economic Analysis. 1986. P. 180.

  Что же на самом деле открыл или систематизировал Смит? Максимально упрощая основной тезис этой работы, его можно представить в виде ставшей теперь банальной идеи о «невидимой руке рынка» — о тех естественных закономерностях, которые направляют экономическое развитие общества в сторону максимальной эффективности на основе свободы договорных отношений и частной собственности и без активного участия со стороны государства.

  Источник: poisk-ru.ru

  Laissez-faire-капитализм (часть 1)

  Это политологическо-экономический пост о споре относительно пользы или вреда «дикого», нерегулируемого капитализма для такого базисного западного общественного института, как открытое общество. В целом проблематика, рассматриваемая в этих материалах, бесконечно далека от нашей родной действительности (у нас, как известно, царит общинно-государственный, регулируемый в одну сторону капитализм, о котором один из цитируемых авторов пишет как о грабительском капитализме, или «гангстерском государстве», и никакого открытого общества даже в бинокль не видно), но определенные вещи все же актуальны и для нас. Размещаю этот пост скорее для себя, чем для кого-либо из моих ПЧ — похоже, вам интересны в этой жизни совсем другие вещи (и это правильно! — но я буду рад ошибиться).

  В начале поста — статья из Википедии.
  Затем — эссе Джордж Сороса «Капиталистическая угроза»
  Во второй части поста — статья американского экономиста Джорджа Райзмана, критикующего Сороса (иногда — разумно, а иногда — просто передергивающего его слова).

  Несмотря на больший объем, эссе Сороса читается легче, потому что написано более доступным языком и о более понятных вещах. Его критику приходится доказывать свою правоту и неправоту оппонента, несколько углубляясь в дебри экономической теории, хотя он и старается изо всех сил приблизиться к стилю изложения Сороса.

  Иногда авторы, на мой взгляд, путаются в трех соснах. Например, оба весьма туманно отвечают на сугубо философский вопрос «почему абсолютная истина недоступна человеку», тогда когда ответ лежит на поверхности: потому что все люди — разные, и абсолютная истина для каждого — своя. Для кузнечика — истина одна, а для склевавшего его скворца — другая. Как говорится, сытый голодного не поймёт.

  Что мне симпатично у Сороса?
  Общий настрой статьи, этакий романтический практицизм.
  И многие наблюдения, например: «Рыночные ценности подорвали традиционные ценности».

  Что мне симпатично у Райзмана? Что он честно называет вещи своими именами: «свободное преследование индивидуумом своего материального интереса является единственным путем к реальному удовлетворению людьми своего интереса» (имелся в виду нерегулируемый капитализм). Симптоматично, он не пишет о том, какие уродливые формы, в т.ч. с точки зрения морали, может принять это «свободное преследование» формы. Мне не по душе «голый капитализм» с этим его «свободным преследованием материального интереса», поэтому выкладки Сороса как человека более совестливого и ответственного мне более симпатичны. Как вам вот такой его пассаж:
  «Потерявшие четкие ориентиры, неуверенные в своих убеждениях, люди все больше полагаются на деньги как критерий ценности. То, что дороже, то и лучше. Ценность произведения искусства определяется ценой, которую за него можно получить. Люди заслуживают уважения и восхищения, потому что они богаты.

  То, что являлось средством обмена, узурпировало место основополагающих ценностей, переставив с ног на голову отношение, постулируемое экономической теорией. Былые профессии превратились в сферы бизнеса. Культ успеха вытеснил веру в принципы. Общество потеряло свои ориентиры».
  По-моему, диагноз поставлен правильно.

  Еще из Сороса:
  «. культ успеха может стать источником нестабильности в открытом обществе, потому что он может подорвать наше ощущение правоты. Нашему представлению о верном и неверном угрожает наша зацикленность на успехе, мерилом которому являются деньги. Все средства хороши, если вы победитель».

  Laissez-faire, принцип невмешательства (фр. позвольте-делать) — экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. Впервые обоснована в работах экономистов классической школы — политэкономии (в частности, в труде А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов»).

  Основным аргументом сторонников данного принципа является утверждение о том, что экономика — такая саморегулирующаяся система, которая сама находит эффективное равновесие, вмешательство же государства искажает получаемые экономическими агентами сигналы и эффективное равновесие оказывается недостижимым. Государству отводят роль «ночного сторожа» — установление правил взаимодействия экономических агентов на рынке и наблюдение за их исполнением, но никак не самостоятельного субъекта рынка.

  Современная наука считает принцип Laissez-faire идеальной мысленной конструкцией, которая не встречается в реальном мире, но которая является базисом, на котором строится микроэкономическая теория. Стоит однако отметить, что наука финансируется государством, которое не заинтересовано в свободном рынке.

  Экономисты классической школы не раскрывали процесс достижения экономикой равновесного состояния, исследовалось само состояние равновесия. В то же время, согласно паутинообразной модели (которая показывает как рынок приходит в состояние равновесия из неравновесного положения путём последовательных итераций изменяя цену и количество) существуют такие неравновесные состояния рынка, которые не приводят в конечном итоге к равновесию.

  С другой стороны принцип невмешательства критикуют за некоторую асоциальность. В случаях когда в результате объективных экономических причин резко снижается величина заработной платы экономика постепенно придёт в новое равновесие, но в нём окажется меньше населения, предлагающего свои руки на рынке труда. Сторонники идеи Laissez-faire однако считают, что сохранение этих рабочих мест при государственных дотациях вызовет несправедливое снижение доходов производительной части населения через увеличение налогов.

  Первая и вторая теоремы благосостояния вместе отвечают на наиболее справедливую критику в адрес классической экономической школы и соответственно принципа Laissez-faire, то есть экономистами был показан механизм и условия достижения эффективности при помощи конкуренции на рынке. Но само понятие при этом перестало использоваться в профессиональной среде[источник не указан 318 дней].

  Впоследствии неоклассическая научная школа (доминирующая на данный момент в экономической науке) оттолкнулась от классического понимания Laissez-faire и сосредоточилась на изучении явления Фиаско рынка. Таким образом, современная микроэкономческая наука изучает ситуации на рынках, в которых как раз принцип Laissez-faire нельзя применять. В свою очередь этот принцип сам по себе считается очень хорошо изученным.

  В «Философии истории» Гегель выявил одну тревожную историческую закономерность — разрушение и падение цивилизаций в результате патологического гипертрофирования своих основополагающих принципов. Хотя лично я своим благосостоянием обязан финансовым рынкам, у меня возникают опасения, что неограниченное развитие капитализма laissez-faire и распространение рыночных ценностей во все сферы жизни представляет угрозу для нашего открытого и демократического общества. Я думаю, что главным врагом открытого общества теперь является не коммунизм, а капитализм.

  Термин «открытое общество» принадлежит Анри Бергсону, впервые употребившему его в книге «Два источника морали и религии» (1932). Однако ввел в обиход его австрийский философ Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» (1945). Поппер показал, что идеологии тоталитаризма, такие как коммунизм и нацизм, имеют нечто общее: все они претендуют на обладание абсолютной истиной.

  Но поскольку человечеству не дано познать абсолютной истины, этим идеологиям приходится прибегать к тирании, чтобы навязать свое представление обществу. Эти тоталитарные идеологии Поппер соотнес с иным взглядом на общество, который исходит из того, что ни у кого нет монополии на правду; люди могут иметь различные воззрения и различные интересы, а потому необходимы институты, которые способствовали бы примирению этих интересов и позволяли бы им жить вместе в мире. Эти институты защищают права граждан и обеспечивают свободу выбора и свободу слова. Поппер назвал эту форму социальной организации «открытым обществом». Идеологии тоталитаризма враждебны открытому обществу.

  В написанной во время Второй мировой войны работе «Открытое общество и его враги» объясняется, что отстаивали и за что боролись западные демократии. Это объяснение было исключительно абстрактным и философским, а термин «открытое общество» не получил широкого признания. Тем не менее, анализ Поппера обладал глубиной и силой, и когда я, еще студентом, в конце сороковых прочитал эту книгу, на собственном опыте пережив и нацистское, и коммунистическое правление в Венгрии, она поразила меня как откровение.

  Мне захотелось поглубже познакомиться с философией Карла Поппера и попытаться найти ответ на вопрос: почему абсолютная истина недоступна человеку? И я нашел ответ: потому что мы живем в том же мире, который пытаемся постичь, следовательно, наши представления могут влиять на ход событий, в которых мы принимаем участие. Если бы наши размышления принадлежали одному миру, а их предмет другому, истина была бы постижима: мы могли бы формулировать утверждения на основании фактов, а факты служили бы достоверным критерием проверки истинности наших утверждений.

  Есть область, где эти условия в целом соблюдены. Это естественные науки. Однако в других сферах деятельности человека отношения между утверждениями и фактами менее четкие и однозначные. В области общественных отношений и политики представления субъектов участвуют в создании действительности (helр to determine reality).

  Здесь факты не обязательно являются достоверным критерием поверки истинности утверждений. Существует двустороннее отношение — механизм обратной связи — между мышлением и событиями, которое я назвал «рефлексивностью». Этим понятием я оперирую при разработке своей теории истории.

  Обоснована ли эта теория или нет, она оказалась весьма полезной для моей деятельности на финансовых рынках. Когда я заработал больше денег, чем лично мне было нужно, то решил основать фонд и задумался, на какое дело стоило бы отдать эти деньги. Пережив в своей жизни и нацистские гонения и коммунистическую тиранию, я пришел к выводу, что самым главным для меня является открытое общество. Итак, я назвал свой фонд Фондом открытого общества и определил в качестве его целей достижение открытости закрытых обществ, укрепление жизнеспособности открытых и развитие критического мышления. Это было в 1979 г.

  Первую серьезную попытку основать такой фонд я предпринял в Южной Африке, однако она не увенчалось успехом. Система апартеида была настолько укоренена в обществе и настолько глубоко пронизывала всю его ткань, что все мои усилия оканчивались тем, что я становился частью системы, вместо того чтобы способствовать ее изменению. Тогда я обратил свое внимание на Центральную Европу.

  Здесь мне удалось добиться большего. В 1980 году я начал поддерживать движение «Хартия 77» в Чехословакии, а в 1981 году — «Солидарность» в Польше. В 1984 году я открыл фонд на моей родине, в Венгрии, в 1986 году — в Китае, в 1987 — в Советском Союзе и в 1988 — в Польше. С крушением советской системы моя деятельность по организации фондов активизировалась. К настоящему моменту я создал сеть фондов, охватывающую более двадцати пяти стран (помимо Китая, где мы закрыли фонд в 1989 году).

  Действуя в условиях коммунистического правления, я никогда не чувствовал необходимости объяснять, что означает «открытое общество». Те, кто поддерживали задачи фондов, понимали это лучше, чем я, даже если им не был знаком сам термин. Цель моего венгерского фонда, например, заключалась в поддержке альтернативных форм деятельности.

  Я знал, что господствующая коммунистическая догма была ложной, именно в силу того, что это была догма, и что если ей противопоставить альтернативные варианты, она рухнет. Этот подход оказался эффективным. Фонд стал основным источником поддержки гражданского общества в Венгрии, а по мере развития и укрепления гражданского общества ослабевал коммунистический режим.

  После крушения коммунизма изменились и задачи моих фондов. Исходя из представления, что открытое общество является более развитой и сложной формой социальной организации, чем закрытое (потому что в закрытом обществе существует только одна-единственная схема, которая навязывается обществу, в то время как в открытом обществе каждый гражданин не только имеет право, но и обязан думать сам), я сменил основную направленность фондов с разрушительной на конструктивную — это было вовсе не легко, так как сторонники открытого общества привыкли заниматься разрушением.

  Большинство моих фондов действовали успешно, однако, к сожалению, они были практически одиноки. Западные открытые общества не чувствовали сильной потребности помогать формированию открытых обществ на территории бывшей советской империи. Напротив, преобладала точка зрения, что людям надо дать возможность самим решать собственные проблемы.

  Оказалось, что по окончании холодной войны мировое сообщество совсем по-иному относится к подобным вопросам, чем в конце второй мировой войны. Идея нового плана Маршалла даже не обсуждалась. Когда весной 1989 года я выступил с подобным предложением на Потсдамской конференции (тогда все еще в Восточной Германии), меня буквально подняли на смех.

  Распад коммунистической системы создал условия для создания всемирного открытого общества, однако западные демократии оказались не на высоте положения. Новые режимы, складывающиеся на территории бывшего Советского Союза и бывшей Югославии, имеют мало общего с открытыми обществами.

  Такое впечатление, что союз западных держав больше не знает, в чем смысл его существования, так как он привык самоопределяться в терминах коммунистической угрозы, а ее больше нет. Он не очень-то спешил прийти на помощь тем, кто защищал идеи открытого общества в Боснии и в других местах. Что касается людей, живущих в бывших коммунистических странах, они, возможно, и стремились к открытому обществу, когда страдали от деспотии, однако теперь, когда коммунистическая система рухнула, их больше всего волнуют вопросы выживания. После того, как система коммунизма продемонстрировала свою несостоятельность, наступило всеобщее разочарование в универсальных всеобъемлющих идеях и концепциях, а открытое общество именно таковым и является.

  Поппер показал, что фашизм и коммунизм имеют много общего, несмотря на то, что первый находится на крайнем правом фланге политического спектра, а второй — на крайнем левом. Ведь и тот, и другой силой государства подавляли свободу личности. Позвольте мне развить это соображение. Я утверждаю, что для открытого общества существует угроза и с противоположного направления — со стороны гипертрофированного индивидуализма. Слишком жестокая конкуренция и слишком вялая кооперация могут привести к крайней степени поляризации богатства и вызвать нестабильность.

  Если и есть сегодня в нашем обществе господствующая идея, — это вера в магическую силу рынка. В соответствии с теорией капитализма «laissez-faire», общее благо наилучшим образом достигается на пути необузданной погони за собственным интересом. И если не уравновесить ее признанием общего интереса, преобладающего над частными, нашей сегодняшней системе — которую, при всех ее несовершенствах, все же можно признать открытым обществом, — грозит катастрофа.

  Однако, мне хотелось бы подчеркнуть, что я не отношу капитализм «laissez-faire» к той же категории, что нацизм или коммунизм. Идеологии тоталитаризма ставят своей целью разрушение открытого общества; политика «laissez-faire» также может ставить его под угрозу, однако непреднамеренно, без умысла. Фридрих Хайек, один из проповедников «laissez-faire», был в то же время страстным приверженцем открытого общества. Тем не менее, учитывая, что коммунизм и даже социализм в настоящее время полностью дискредитированы, я считаю угрозу со стороны «laissez-faire» более актуальной и серьезной, чем со стороны идеологий тоталитаризма. Мы сейчас пользуемся плодами поистине глобальной рыночной экономики, в которой товары, услуги, капитал и даже люди перемещаются вполне свободно, однако мы никак не можем осознать необходимость защищать и укреплять ценности и институты открытого общества.

  Подобная ситуация уже имела место в конце прошлого века. Это был золотой век капитализма, когда господствовал принцип «laissez-faire». Похожее мы наблюдаем сейчас. Ситуация прошлого века была в некоторых отношениях даже более стабильной.

  Существовала империя — Великобритания, которая была готова в любой момент отправить свои канонерки в самый отдаленный регион, так как, будучи главным бенефициарием системы, она была кровно заинтересована в ее поддержании и сохранении. Сегодня Соединенные Штаты не хотят играть роль мирового жандарма.

  Кроме того, раньше был золотой стандарт, теперь же основные валюты колеблются и сшибаются друг с другом как континентальные платформы. Однако первая мировая война положила конец безраздельной власти свободного рынка, царившего сто лет назад. На авансцену вышли идеологии тоталитаризма, и к концу второй мировой войны между странами практически отсутствовало движение капитала. Насколько же сейчас мы ближе к краху, если только не извлечем уроков из прошлого!

  Хотя теория «laissez-faire» не противоречит принципам открытого общества так, как марксизм-ленинизм или нацистские идеи чистоты расы, у всех этих теорий есть нечто общее: все они пытаются подвести научный фундамент под свои притязания на обладание абсолютной истиной. В случае тоталитарных доктрин легко доказать несостоятельность этих попыток.

  Одним из достижений Поппера является именно то, что он показал ненаучность теорий типа марксизма. В случае «laissez-faire» это несколько более сложно, потому что притязания на обладание истиной базируются на экономической теории, а экономика — самая уважаемая и солидная из всех социальных наук. Действительно, нельзя поставить знак равенства между рыночной экономикой и марксистской экономикой. Тем не менее, я продолжаю утверждать, что идеология «laissez-faire» является таким же извращением предположительно научных истин, как и марксизм-ленинизм.

  Основной научной базой идеологии «laissez-faire» является теория о том, что свободная рыночная конкуренция приводит спрос и предложение в равновесие и таким образом обеспечивает оптимальное распределение ресурсов. Это положение приобрело широкое распространение как вечная и абсолютная истина, и в некотором смысле это так и есть.

  Экономическая теория является аксиоматической системой: выводы истинны в той и только в той мере, в какой истинны исходные посылки. Однако если внимательнее рассмотреть посылки, обнаруживается, что они не соответствуют реальному миру.

  В исходном варианте теория совершенной конкуренции — естественного равновесия спроса и предложения — исходила из постулирования совершенного знания, однородных и легко делимых продуктов, а также достаточно большого числа участников рынка, чтобы ни один отдельно взятый участник не мог повлиять на рыночную цену. Предположение совершенного знания оказалось недействительным, поэтому с ним поступили хитроумным способом. Предложение и спрос стали рассматриваться как две независимо данных величины. Это условие представлялось в качестве методологического требования, а не исходной посылки. Утверждалось, что экономическая теория изучает отношения между предложением и спросом; следовательно, она должна рассматривать и то и другое как данное.

  Как я показал в других работах, условие независимой данности предложения и спроса не соответствует действительности, по крайней мере в отношении финансовых рынков — а финансовые рынки играют ключевую роль в распределении ресурсов. Покупатели и продавцы на финансовых рынках стремятся прогнозировать и учитывать при принятии решений будущее поведение акций или валют, которое на самом деле зависит от этих решений. Форма кривых спроса и предложения не может считаться данной, так как обе они включают ожидания относительно событий, складывающихся в соответствии с этими ожиданиями. Действует двусторонний механизм обратной связи между мышлением участников рынка и ситуацией, о которой они размышляют — «рефлексивность». Действием этого механизма объясняется как несовершенное понимание участников (признание коего составляет основу открытого общества), так и неопределенность процесса, в котором они принимают участие.

  Если кривые спроса и предложения не являются независимо данными, как определяются рыночные цены? Рассматривая поведение финансовых рынков, можно обнаружить, что вместо того, чтобы стремиться к равновесию, цены продолжают колебаться, причем это колебание находится в некой зависимости от ожиданий продавцов и покупателей.

  Наблюдаются продолжительные периоды, когда цены далеко отклоняются от какого бы то ни было теоретического равновесия. Даже если в конечном итоге они стремятся вернуться к исходному положению, равновесие оказывается иным, чем если бы оно было без этого промежуточного периода. И тем не менее теория равновесия продолжает существовать. Легко видеть почему: без нее экономическая наука была бы не в состоянии объяснить, как формируются цены.

  В отсутствие равновесия утверждение, что свободный рынок обеспечивает оптимальное распределение ресурсов, теряет обоснованность. Якобы научная теория, выдвигавшаяся в качестве обоснования этого утверждения, оказывается аксиоматической системой, где выводы содержатся в посылках и не всегда подтверждаются эмпирическими фактами. Не слишком ли похоже это на марксизм, который также претендовал на научный статус своих догматов?

  Я вовсе не имею в виду, что экономическая теория намеренно искажала реальность в политических целях. Но пытаясь подражать достижениям (и завоевать престиж) естественных наук, экономическая теория замахнулась на невозможное. Теоретические построения в области социальных наук со своим предметом связаны по принципу рефлексивности.

  То есть эти теоретические построения могут влиять на ход событий так, как не могут влиять естественнонаучные теории. В соответствии со знаменитым принципом неопределенности Гейзенберга акт наблюдения может влиять на поведение квантовых частиц; но этот эффект создается именно наблюдением, а не самим принципом неопределенности. В социальной области теории имеют свойство изменять свой предмет. Экономическая теория осознанно отказывается признавать и учитывать рефлексивность. Из-за этого она искажает свой предмет и оказывается беззащитной перед идеологией laissez-faire, которая использует ее в своих целях.

  Прежде всего, превращению экономической теории в идеологию, враждебную открытому обществу, способствует посылка о совершенном знании, которая сначала постулируется открыто, а затем протаскивается под видом методологического приема. Да, существуют веские аргументы в пользу рыночного механизма, однако они состоят не в том, что рынки совершенны, а в том, что в мире, где господствует несовершенное понимание, рынки являются эффективным механизмом обратной связи, позволяющим оценивать результаты ваших решений и исправлять ошибки.

  В любом виде посылка о совершенном знании противоречит понятию открытого общества (которое исходит из того, что наше понимание ситуации, в которой мы находимся, несовершенно в своей основе). Это абстрактное утверждение, поэтому мне необходимо рассмотреть конкретные примеры того, каким образом идеи «laissez-faire» могут представлять угрозу открытому обществу. Я сосредоточу свое внимание на трех вопросах: экономической стабильности, социальной справедливости и международных отношениях.

  Экономическая стабильность

  Экономическая теория создала искусственный мир, в котором выбор участников и возможности, открывающиеся перед ними, находятся вне зависимости друг от друга, а цены стремятся к равновесию, обеспечивающему баланс этих двух сил. Однако на финансовых рынках цены представляют собой не просто пассивное отражение независимо данных спроса и предложения; они играют активную роль в формировании и выбора, и возможностей.

  Это рефлексивное взаимодействие придает финансовым рынкам внутреннюю нестабильность. Идеология «laissez-faire» отрицает нестабильность и противостоит любым формам государственного вмешательства, направленного на сохранение стабильности. История показала, что финансовые рынки подвержены обвалам, которые вызывают экономический спад и социальные волнения.

  Как следствие борьбы с такими обвалами сложилась система центральных банков и других форм регулирования. Идеологи «laissez-faire» часто утверждают, что к обвалам приводили именно неадекватные меры в области регулирования, а не нестабильность рынков. В этом утверждении есть доля истины, так как если наше понимание по природе своей несовершенно, то и наше регулирование не может быть совершенным. Но все же это утверждение звучит неубедительно, так как оно оставляет в стороне вопрос о том, а зачем, собственно, понадобилось применять регулирующие меры, почему в них возникла необходимость. Таким образом, исходный вопрос замалчивается при помощи подстановки совсем другого утверждения: поскольку регулирующие меры несовершенны, нерегулируемые рынки совершенны.

  Эти утверждения основываются на исходной посылке о совершенном знании: если некое решение неправильно, противоположное ему решение должно быть правильным. Однако, в отсутствие совершенного знания порочны и свободные рынки, и регулирование. Стабильность возможно сохранить только в случае, если приложить сознательное усилие к ее сохранению. Даже и тогда будут происходить обвалы, так как государственная политика часто несовершенна. Если происходят достаточно серьезные обвалы и сбои, они могут привести к возникновению тоталитарных режимов.

  Нестабильность вовсе не ограничивается финансовыми рынками: она оказывает влияние на ценности, которыми люди руководствуются в своих действиях. Экономическая теория рассматривает ценности как данное.

  Когда экономическая теория только зарождалась, во времена Адама Смита, Давида Рикардо и Альфреда Маршалла, это предположение было обоснованным, так как тогда у людей действительно имелись четкие ценности и твердые моральные ориентиры. Сам Адам Смит свою экономическую теорию сочетал с моральной философией.

  Под внешним слоем индивидуальных предпочтений, которые выражались в поведении на рынке, у каждого человека скрывалась система морально-нравственных принципов, которыми определялось его поведение вне рыночного механизма. Глубоко укорененные в традиции, религии и культуре, эти принципы не всегда были рациональными в смысле обеспечения сознательного выбора из возможных альтернатив. Более того, они часто не могли даже удержать свои позиции перед лицом появившихся альтернатив. Рыночные ценности подорвали традиционные ценности.

  Все это время идет постоянная борьба между рыночными и другими, более традиционными системами ценностей, вокруг которой разгораются страсти и противоречия. По мере того как рыночные отношения получают все большее распространение, все труднее поддерживать миф, что люди действуют на основании данной системы нерыночных ценностей.

  Реклама, маркетинг, даже упаковка, — все это направлено на активное формирование вкусов и предпочтений людей и на однозначное определение их выбора, а вовсе не на простое соответствование имеющимся у людей потребностям, как утверждает теория «laissez-faire». Потерявшие четкие ориентиры, неуверенные в своих убеждениях, люди все больше полагаются на деньги как критерий ценности.

  То, что дороже, то и лучше. Ценность произведения искусства определяется ценой, которую за него можно получить. Люди заслуживают уважения и восхищения, потому что они богаты. То, что являлось средством обмена, узурпировало место основополагающих ценностей, переставив с ног на голову отношение, постулируемое экономической теорией. Былые профессии превратились в сферы бизнеса.

  Культ успеха вытеснил веру в принципы. Общество потеряло свои ориентиры.

  Социальный дарвинизм

  Считая спрос и предложение данным и объявляя государственное регулирование абсолютным злом, идеология «laissez-faire» фактически отбросила идею перераспределения дохода или богатства. Я согласен, что все попытки осуществить перераспределение снижают эффективность функционирования рынка, однако из этого не следует, что не нужно делать таких попыток.

  Аргументация «laissez-faire» основывается на том же подразумеваемом требовании совершенства, что и коммунистическая. Она утверждает, что если перераспределение вызывает неэффективность и дисбалансы, проблема решается отменой перераспределения — точно так же как коммунистическое утверждение о том, что раз дублирование, связанное с конкуренцией, расточительно, нужна централизованная — плановая экономика.

  Однако совершенство недостижимо. Богатство сосредоточивается в руках его владельцев, и если нет механизма перераспределения, неравенство может перерасти приемлемые рамки. «Деньги — как навоз. Не приносят пользы, если их не разбросать». Фрэнсис Бэкон был глубоким экономистом.

  Аргументация «laissez-faire» против перераспределения доходов прибегает к докторине выживания сильнейших. Однако эту аргументацию подрывает тот факт, что богатство передается по наследству, а второе поколение редко бывает таким же сильным и способным, как первое.

  В любом случае есть что-то странное в том, чтобы превращать выживание сильнейшего в основополагающий принцип цивилизованного общества. Этот социальный дарвинизм базируется на устаревшей эволюционной теории, точно так же как теория равновесия в экономике восходит к ньютоновой физике.

  На самом деле в основе эволюции видов лежит принцип мутации, а мутация действует гораздо более неоднозначным образом. Виды и среда их обитания находятся в состоянии взаимодействия, и один вид является частью среды для другого. Здесь наблюдается рефлексивный механизм, сходный с рефлексивностью в истории, с той разницей, что в истории этот механизм приводится в действие не мутациями, а ложными представлениями. Я говорю об этом здесь, потому что социальный дарвинизм является одним из таких неправильных представлений, которое сегодня направляет ход человеческих дел. Главное, что мне хотелось бы подчеркнуть, — что сотрудничество в той же мере является частью системы, что и конкуренция, а лозунг «выживает сильнейший» искажает этот факт.

  Международные отношения

  Идеология «laissez-faire» разделяет некоторые свои недостатки с другой лженаукой — геополитикой. У государств нет принципов, только интересы, — говорят геополитики, а эти интересы определяются геополитическим положением и другими исходными данными.

  Этот детерминистский подход основывается на устаревшем представлении девятнадцатого века о научном методе и страдает по крайней мере от двух вопиющих изъянов, которые в экономической доктрине «laissez-faire» выражаются несколько менее очевидно. Один из этих изъянов состоит в том, что государство рассматривается как неделимая единица анализа, так же как в экономике — отдельный человек.

  Есть некоторое противоречие в том, что с одной стороны отрицается роль государства в экономике, а с другой — оно наделяется абсолютными полномочиями в международных отношениях. Но это ладно. Существует более неотложная практическая сторона проблемы. Что происходит, когда распадается государство? Геополитические реалисты оказываются застигнутыми врасплох.

  Именно это произошло, когда распался Советский Союз и Югославия. Кроме того, геополитика не признает существование общих интересов помимо национальных интересов.

  После гибели системы коммунизма современное состояние дел, каким бы несовершенным оно ни было, можно назвать всемирным открытым обществом. Нет больше угрозы извне, от той или иной идеологии тоталитаризма, стремящейся к мировому господству. Угроза исходит изнутри, от местных тиранов, стремящихся добиться господства внутри страны при помощи внешних конфликтов. Она может также исходить от суверенных государств, пусть демократических, но преследующих свои интересы в ущерб общим интересам. Международное открытое общество может стать своим собственным злейшим врагом.

  Холодная война обеспечивала исключительно стабильную ситуацию. Две системы, воплощающие полярные концпепции общественной организации, боролись за мировое господство. Однако им приходилось уважать жизненные интересы друг друга, так как каждая из сторон была способна полностью уничтожить другую в тотальной войне.

  Это накладывало жесткие ограничения на масштабы конфликтов; местные конфликты, в свою очередь, сдерживались опасностью перерастания в глобальный конфликт. Этому исключительно стабильному мировому порядку пришел конец в результате внутреннего распада одной из двух сверхдержав. Нового мирового порядка не возникло. Начался период отсутствия порядка.

  Идеология «laissez-faire» никак не помогает нам справиться с этой проблемой. Она не признает необходимости мирового порядка. Предполагается, что некий порядок должен возникать в результате того, что каждое государство преследует свой интерес. Однако, следуя принципу выживания сильнейшего, государства думают прежде всего о себе, о своей силе и благосостоянии и не хотят идти на жертвы ради общего блага.

  Нет необходимости пугать предсказаниями об ожидающем нас крахе системы мировой торговли, чтобы показать, что идеология «laissez-faire» несовместима с понятием открытого общества. Достаточно вспомнить о том, как свободный мир не протянул руку помощи странам, где рухнула коммунистическая система. Система грабительского капитализма, воцарившаяся в России, настолько чудовищна, что в случае появления сильного харизматического лидера люди вполне могут пойти за ним, если он пообещает национальное возрождение даже за счет ущемления гражданских свобод.

  Если говорить об извлечении уроков из данной ситуации, то вот главный урок: крушение деспотического режима не означает автоматического установления открытого общества. Открытое общество не сводится к отсутствию государственного вмешательства и тирании. Это сложнейшая, тончайшая структура, и чтобы создать ее, необходимы сознательные усилия.

  Так как она сложнее организована, чем система, на место которой она приходит, требуется внешняя помощь, чтобы процесс преобразований пошел быстро. Однако сочетание идей «laissez-faire», социального дарвинизма и геополитического реализма, господствовавшее в Соединенных Штатах и Великобритании, оказалось разрушительным для надежд на строительство открытого общества в России. Если бы у руководства этих стран было иное мировоззрение, они могли бы создать прочные основы для всемирного открытого общества.

  В то время, когда происходило крушение Советской системы, был шанс заставить ООН функционировать именно так, как она первоначально задумывалась. Михаил Горбачев посетил ООН в 1988 году и обрисовал свое видение сотрудничества двух сверхдержав с целью установления мира и безопасности во всем мире. Теперь этот шанс утрачен. ООН полностью дискредитировала себя как организация поддержания мира. Босния нанесла такой же урон репутации ООН, как Абиссиния Лиге Наций в 1936 году.

  В нашем всемирном открытом обществе нет институтов и механизмов, необходимых для его сохранения, однако имеется политическая воля к их созданию. Я осуждаю распространенное мнение, состоящее в том, что неограниченное и ничем не сдерживаемое преследование собственных интересов в конечном итоге увенчается установлением международного равновесия. Мне представляется, что такая уверенность безосновательна. Я уверен, что концепция открытого общества, которая нуждается в определенных институтах для своей защиты, способна оказаться более ценным руководством к действию. При нынешнем положении дел не требуется большого воображения, чтобы увидеть, что всемирное открытое общество, которое мы имеем в настоящее время, вполне может оказаться временным явлением.

  Обетование погрешимости

  Чтобы соответствовать этой роли, понятие открытого общества должно быть пересмотрено. Мне кажется, стоит отказаться от резкого противопоставления открытости и закрытости и посмотреть на открытое общество как на некую золотую середину, где, с одной стороны, права личности защищены, а с другой, имеются некие общие ценности, цементирующие общество.

  Эта золотая середина подвергается угрозам со всех сторон. С одной стороны, коммунистические и националистические доктрины грозят засильем государства в экономике. С другой, капитализм «laissez-faire» усугубит нестабильность, которая в конечном итоге окончится крахом. Есть и другие варианты.

  Ли Куан Ю в Сингапуре предлагает так называемую азиатскую модель, сочетающую рыночную экономику с репрессивным режимом. В мире сейчас так много мест, где государственный контроль теснейшим образом связан с созданием личных состояний, что можно говорить о грабительском капитализме, или «гангстерском государстве», как о новой угрозе открытому обществу.

  Я рассматриваю открытое общество как общество, открытое для усовершенствования. Мы должны начать с признания нашей собственной подверженности ошибкам и заблуждениям, которая распространяется не только на наши умственные построения, но и на наши институты. Методом проб и ошибок можно поправлять несовершенства.

  Открытое общество не просто разрешает этот процесс проб и ошибок, но и приветствует его, гарантируя свободу выражения и защищая инакомыслие. Открытое общество предлагает перспективу неограниченного прогресса. В этом отношении оно сходно с научным методом.

  Однако наука в своем распоряжении имеет объективные критерии — а именно факты, в соответствии с которыми может оцениваться процесс. К сожалению, в человеческих делах факты не являются достоверным критерием истины, тем не менее нам нужны некие общепризнанные стандарты, в соответствии с которыми можно было бы оценивать этот процесс проб и ошибок.

  Все культуры и религии предлагают такие стандарты; открытое общество не может без них обойтись. Прогрессивное отличие открытого общества состоит в том, что в то время как большинство культур и религий считает собственные ценности абсолютными, открытое общество, которое осознает существование множества культур и религий, должно относиться к собственным признаваемым ценностям как подлежащим обсуждению и выбору. Чтобы такие дискуссии были возможны, должно быть достигнуто общее соглашение по крайней мере по одному пункту: что открытое общество является желаемой формой общественной организации. Люди должны обладать свободой мысли и дела, с учетом ограничений, накладываемых общими интересами. Эти ограничения также должны определяться методом проб и ошибок.

  Декларация независимости может считаться достаточно удачной апроксимацией принципов открытого общества, однако, вместо того, чтобы заявлять, что эти принципы самоочевидны, нам надо бы сказать, что они не противоречат утверждению, что мы подвержены заблуждениям. Может быть, признание нашего несовершенного понимания могло бы способствовать восприятию открытого общества как желаемой формы общественной организации? Я думаю, что могло бы, хотя на этом пути и имеются громадные препятствия. Мы должны сделать нашу веру в подверженность ошибкам такой же сильной, какова наша вера в абсолютную истину. Однако если абсолютная истина недостижима, как же тогда нам считать абсолютной истиной нашу подверженность заблуждениям?

  Это очевидный парадокс, однако он разрешаем. Первое суждение, состоящее в том, что наше понимание несовершенно, не противоречит второму суждению: что мы должны воспринимать первое суждение в качестве догмата веры. Потребность в догматах веры возникает именно потому, что наше понимание несовершенно. Если бы мы имели совершенное знание, не было бы необходимости в верованиях. Но чтобы признать эту линию рассуждений, требуется полностью пересмотреть ту роль, которую мы отводим нашим верованиям.